– Я бы попросил тебя не говорить так с моей сестрой.
– А что она сделала, чтобы заслужить лучшее? – злобно отозвался Митт. – Так что попридержи язык, слышишь? – Его раздосадовало, что эта парочка обменялась взглядами, которые никак нельзя было назвать испуганными. – А ты шевелись! Что в этом мешке?
Он с облегчением увидел, что там оказались пироги. Он-то все думал, как будет есть, не выпуская ружье. А если отпустить его хоть на минуту, Митт тут же окажется за бортом. Но пирог можно есть одной рукой.
Выпечка уже не выглядела так соблазнительно, как раньше. Из некоторых пирогов вытекла начинка, из других сок. Все это смешалось и намочило остальную сдобу.
Митта это не волновало, ведь у него во рту маковой росинки не было с самого завтрака. Он намеревался продолжить свое запугивание тем, что будет есть с громким чавканьем и рыганием, но, как только у него в руке оказался пирог, мальчик забыл обо всем, кроме того, насколько голоден. Он едва замечал великолепные, незнакомые вкусы – так ему хотелось насытиться. Митт съел пять пирогов с мясом, слойку с фазаном, шесть заварных пирожков с устрицами, один курник, четыре творожника и девять фруктовых пирожных. Постепенно завершая трапезу, он решил, что его обжорство подействовало на детей не менее устрашающе, чем чавканье. Они смотрели на него во все глаза, и вид у них был весьма бледный. Митту без труда удалось чудовищно рыгнуть, чтобы показать им, насколько он грубый и мерзкий.
Но на самом деле Йинен и Хильди были просто ошеломлены. Они не знали, что можно быть таким голодным.
«Теперь понятно, почему у него такие ноги», – подумала девочка, глядя на Митта.
Солнце таяло в море в окружении маслянистой дымки. В его ярких лучах Хильди увидела, что с ног мальчишки осыпалась почти вся грязь, и оказалось – на нем надеты странные старомодные штаны и одна штанина у них красная, а вторая – желтая. Это зрелище настолько потрясло девочку, что она выпалила:
– А я знаю, кто ты! Это ты бросил бомбу, которую оттолкнул мой отец!
12
Митт переводил взгляд с Хильди на Йинена. Теперь он увидел сходство. Сытный ужин сделал его медлительным и почти невыносимо сонным. Вначале ему все это показалось даже забавным. Хадд испортил ему жизнь. Навис нарушил его планы. А теперь дети Нависа волей-неволей вынуждены его спасать. Он тихо засмеялся.
– Вот это я понимаю, справедливость! Значит, Навис – ваш папаша?
Хильди вздернула подбородок и постаралась внушить Митту трепет.
– Да, – высокомерно объявила она. – И еще учти: я помолвлена с Литаром, лордом Святых островов.
– А, заткнись, – смущенно пробормотал Йинен. – Ты говоришь точь-в-точь как кузины.
Хильди и в самом деле пыталась подражать тому, как кузина Ирана хвасталась своей помолвкой. Ей было неприятно, что брат это заметил. Она повернулась к нему спиной и посмотрела на Митта, надеясь, что хотя бы немного его обеспокоила.
Митт расхохотался:
– Помолвлена!
Обычно помолвки заключали ровесницы Лидды, которым по восемнадцать, они были взрослыми. А Хильди – всего лишь девчонка с косичками.
– Ты ведь немного мала для этого, а?
А потом он осознал, что это значит. И действительно встревожился, чего и добивалась Хильди, но Митт не подал виду и продолжал смеяться. Да, эта девчонка и в самом деле важная птица. Он вспомнил, что ему рассказывала о Литаре Мильда. Выходило, что за ними отправят в погоню флот из Холанда, а другие корабли выйдут наперехват со Святых островов. Митт понял, что яхту придется увести в океан. Плавание растянется на много дней, и все равно их могут нагнать. От одной мысли об этом его охватила тоска.
– Ну, это твое дело, а меня оно не интересует. – Он поднялся. – Я решил навестить это глупое ведро в шкафу. То, на котором розы. И никаких фокусов, пока меня не будет.
В желтом свете лицо Йинена заалело.
– Это не розы. Это маки, – пробормотал он.
– Розы, – заявил Митт. – И к тому же с золотым ободком. Удивительно, до чего такие, как вы, любят делать все красивеньким!
Он удалился в каюту.
Хильди, рассерженная, что Митт посмеялся над ее помолвкой, решила его перехитрить.
– У меня есть одна мысль насчет того, как его усыпить, – прошептала она.
– И тогда мы повернем, – отозвался брат. – А что за мысль?
– О чем вы там шепчетесь? – заорал Митт.
Больше они не смели переговариваться. Йинен посмотрел на длинный след от пули на палубе «Дороги ветров» и содрогнулся. Уже начало смеркаться. Солнце опустилось за горизонт, оставив за собой желтое небо с ровными черными облаками. Море тоже было желтым, словно в него впитался солнечный свет. Лицо сестры на его фоне казалось темным.
– Мы обсуждали, что надо зажечь фонарь на топе, – громко ответила она. – Закон так гласит.
– Я с законом дел не имею, – прокричал Митт. – Или вы не заметили?
– А нас, в отличие от тебя, приучили соблюдать закон! – парировала Хильди. – Можно мне хотя бы зажечь огонь в каюте?
Митт вышел из туалета и ощупью пробрался через каюту. Действительно, уже стемнело. Он был расстроен, и все тело у него болело. К тому же после сытного ужина красно-желтые штаны стали ему тесны. Он вышел из каюты и плюхнулся на рундук.
– Как хочешь, – ответил он.
На него навалилась ужасная усталость. Хильди чуть заметно улыбнулась и ушла в каюту. Там она какое-то время возилась в темноте, а потом зажгла лампу – такую же желтую, как небо у горизонта. Затем она перешла к пузатому бочонку с водой, закрепленному на специальной полочке над плитой. Девочка ослабила крепление и потрясла бочонок. Он оказался полным – настолько полным, что вода даже не плескалась. Хильди понадобились все ее силы, чтобы убедительно его потрясти, но она была к этому готова. Бочонок всегда был наполнен: никто не посмел бы заставить родственников Хадда страдать от жажды.
– Ой! – воскликнула Хильди, удивляясь, как убедительно это у нее получается. – Здесь совсем нет воды! А мне так хочется пить!
Это была правда, но она решила, что ради благого дела можно и потерпеть.
Как только девочка это сказала, Митт понял, что среди множества вещей, которые его терзают, есть и ужасающая жажда. Все дело в острых пирогах. При мысли о том, что в течение всего пути на Север ему придется обходиться без воды, он чуть было не разрыдался. Йинен расстроился почти так же сильно. Во рту у него внезапно совершенно пересохло, и на секунду ему захотелось пожаловаться на невнимательных матросов дяде Харчаду. Он облизнул обветрившиеся губы и напомнил:
– В рундуке у правой койки иногда бывает вино. Посмотри там, Хильди, ради Старины Аммета!
Хильди отвернулась, чтобы скрыть торжествующую улыбку, и принесла две бутылки, которые обнаружила раньше. Одна оказалась угловатой бутылкой арриса, а во второй, полупустой, плескалось вино. Хильди щедро плеснула в вино арриса, почти наполнив посудину. Она не сомневалась, что так или иначе справится с этим ужасным мальчишкой.
– Которую выберешь? – Девочка показала Митту в тусклом свете обе бутылки.
Митт знал, что за грубое и противное питье этот аррис – и он его терпеть не мог.
– Давай сюда вино! – заявил он и вырвал бутылку у Хильди.
Чтобы лишний раз показать себя грубым и ужасным, он сделал долгий булькающий глоток прямо из горлышка, не дожидаясь, чтобы девочка принесла ему из каюты чашку. Мальчик намеревался выпить все. Но вкус у вина оказался довольно неприятным. Он отдал бутылку, когда там оставалось чуть меньше четверти содержимого.
Хильди с отвращением вытерла горлышко бутылки и разлила остаток на две чашки: себе и Йинену. Они медленно выпили свои порции и стали ждать, пока сумерки постепенно перейдут в ночь.
Вскоре Йинен почувствовал веселость, а Хильди – легкое головокружение. Что до Митта, то вино, в сочетании с усталостью и сытным ужином, произвело сокрушительное действие. Низкие черные холмы берега расплывались перед глазами, как огромные кляксы. Вышедшие звезды тоже казались размытыми. Он начал клевать носом и наконец неуверенно поднялся.
– Иду поспать, – бросил он. – И чтоб никаких флупых гопусов. У меня уши на затылке.
Он проковылял в каюту, а ребятам пришлось зажать себе рты, чтобы не расхохотаться во весь голос. В каюте Митт тяжело рухнул на левую койку.
Хильди многозначительно ткнула Йинена в бок и села, упершись спиной в рундук, откуда ей видна была каюта. Они стали ждать, чтобы наглец заснул. Но, несмотря на всю сонливость, Митт не мог уснуть. Качка «Дороги ветров» не ладила с болтанкой, которую устроило у него в голове вино. Иногда ему мерещилось, что яхта попала в водоворот. Иногда – что ноги у него подняты выше головы. Несколько раз он садился, чтобы понять, что происходит. И каждый раз нарядная маленькая каюта оказывалась именно в том виде, в каком ей и следовало находиться: она плавно поднималась и опускалась, а лампа раскачивалась. Наконец мальчик понял, что все странные вещи начинаются только тогда, когда он закрывает глаза. Так что Митт изо всех сил пялился в потолок и круглое окно.
В результате в полубреду ему стали мерещиться кошмары. Застыв от страха, Митт смотрел на лицо Харчада, появившееся в позолоченном иллюминаторе. Потом бесконечно долго убегал от солдат, перебирался через бесчисленные канавы. Несколько раз ему выстрелили в живот. Один раз он бросил перед Хаддом бомбу, а Бедняга Аммет наклонился, вытянул свои соломенные руки и швырнул дымящийся сверток ему в лицо. «У тебя серьезные неприятности», – сказал он голосом Хобина. И развалился на куски, как Канден. Митт вскочил, заорав от ужаса. Когда же снова лег, некоторое время ему удалось спокойно подремать, пока не настала очередь Либби Бражки. Она накинулась на Митта, так что ее глаза-ягоды замотались на черенках, и метнула бомбу прямо в него. «Я растила тебя для этого!» – укоризненно проговорила она. А потом бомба взорвалась, и Митт с криком сел.
Хильди и Йинену очень хотелось, чтобы он заткнулся и отключился. Им не терпелось повернуть и поплыть к дому. Его вопли не давали им покоя. Должно быть, этот мальчишка – жуткий грешник. И его завывания заставили их думать о тех вещах, которые они слышали про своего дядю Харчада, и про тот страшный день, когда повесили северян. Тем временем наступила ночь, и Йинен по-настоящему испугался. Никогда раньше он не держал румпель так много часов подряд. Он устал, замерз и боялся мелей, ведь ночью их не видно. А то, что было видно, пугало его еще сильнее. Темнота здесь не такая, как в закрытом помещении. Рядом море – невидимое, но ощутимое. Оно бесконечно поднималось и опускалось. Небо казалось гигантской пустой чашей темно-синего цвета, расписанной звездами, а з