Когда над горизонтом вспыхнула последняя падающая звезда, Раджандра Дас задумчиво поджал губы и сказал:
– Очень, очень неплохо. Совсем неплохо. Я бы смотрел на такое каждый день – если б надо было.
Такова история Кометного Вторника.
История Кометного Вторника такова.
В месте, которое далеко от Дороги Запустения и все– таки так близко, как слова, напечатанные на двух сторонах листа, двести пятьдесят мегатонн грязного льда, похожего на антисанитарный шербет, вырвались из небесного туннеля на скорости пять километров в секунду и обрушились на Великую Пустыню. Теперь: если применить формулу Ньютона к кинетической энергии, получится, что в результате высвободилось 3,126х1016 Дж – достаточно, чтобы сигнал лампового беспровода дошел до конца вселенной, а еще это калорийность горы ромштекса размером с планету Посейдон; этого, разумеется, хватило, чтобы комета 8462М мгновенно испарилась, и пар вкупе с образовавшейся пылью поднялись в атмосферу на десятки километров, и огромная взрывная песчаная волна вздыбилась и похоронила Дорогу Запустения со всем ее грузом грез и смеха под пятнадцатью метрами песка. Конечно, на сопутствующее грибовидное облако глазели призраки Дороги Запустения, сосланные в города Меридиана и О; конечно, они видели и рыже-ржавые дожди, спорадически шедшие один год и один день после Кометного Вторника. Но это было много лет отсюда, и очень далеко назад, и это был лишь страшный сон.
Такова другая история Кометного Вторника.
Кто скажет, какая из них правда, а какая нет?
Глава 19
В дни дичайшего дряннейшего двоедушия Микал Марголис часто совершал долгие прогулки по Великой Пустыне, чтобы ветер выдул женщин из его головы. И ветер дует, как дул сто пятьдесят тысяч лет и будет дуть еще сто пятьдесят тысяч лет, но этого все равно недостаточно, чтобы выдуть чувство вины из сердца Микала Марголиса. У него три женщины: любимая, любовница и мать; как утверждают ученые астрономы Универсиума Льюкса, система из трех звезд динамически нестабильна – вот и Микал Марголис планетой-прохиндеем шлындает меж полей притяжения трех своих женщин. То алчет вечной любви Персеи Голодраниной, то жаждет похотливой пикантности отношений с Марьей Кинсаной, то, когда вина вгрызается в самый низ живота, ищет материнского прощения, а то желает лишь одного – насовсем сбежать из тройной гравитационной карусели в свободное странствие по космосу.
Его прогулки по пустыне и были побегом. Микалу Марголису недоставало смелости, чтобы насовсем сбежать от сил, его уничтожавших; пара часов одиночества среди красных дюн – максимум, на который он мог удалиться от звездных женщин своей жизни, однако в эти часы он был блаженно, радостно одинок и предавался просмотру фантазий в кино воображения: пустынные бандиты; суровые, неразговорчивые стрелки; храбрецы-авантюристы в поисках исчезнувших городов; высокие наездники; старатели-одиночки, набредшие на основную жилу. Микал Марголис часами таскался вверх и вниз по склонам, бывая всем тем, чем женщины не давали ему быть, и пытаясь ощутить, как ветер выдувает, а солнце по́том изгоняет из него чувство вины.
В тот день ветер не дул и солнце не светило. После ста пятидесяти тысяч лет непрекращавшихся свечения и дуновения солнце и ветер опустили руки. На Великую Пустыню налегла плотная облачная гряда в ширину небосвода, черная и сгущенная, как бесово молоко. Наследие кометы 8462М, слой конденсированного водяного пара, покрывшего почти все Северо-Западное Четвертьшарие, стал дождем и выпал осадками в Белладонне, и Меридиане, и Трансполярье, и Новом Мерионедде, и повсюду, за исключением Дороги Запустения, где как-то позабыл пойти. Микал Марголис, дюноход, знал об этом мало, а интересовался и того меньше: сфера его научных интересов – земля, а не небо, и в любом случае он думает о другом, ибо вот-вот совершит случайнейшее открытие.
Песок. Презренный песок. Красная крупа. Бесполезная, но Микал Марголис, чьи глаза пышут откровением, падает на колени, чтобы взять горсть песка и дать ей просыпаться сквозь пальцы. Поймав в кулак оставшиеся песчинки, он встает, и орет, и восторг его разносится во все концы Великой Пустыни.
– Конечно! Конечно! Конечно! – Он до отказа набивает песком сумку, в которой носит обед, и, возвращаясь на Дорогу Запустения, все время приплясывает.
Глава 20
Лимааль и Таасмин Мандельи, Джонни Сталин и маленькая Арни Тенебрия на седьмой день после ее второго дня рождения пошли на Точку Запустения мастерить бумажные глайдеры и пускать их по утесам, когда пришел Десница. Что это Десница – они тогда, в первый момент не поняли. Таасмин Манделья, взгляд острее некуда, думала, что смотрит на игру зноя наподобие потоков теплого воздуха, по спирали возносящих бумажные глайдеры к тяжелым серым тучам. Потом эту штуку заметили все – и изумились.
– Это человек, – сказал Лимааль Манделья, едва различавший его контуры.
– Это человек из света, – сказала Таасмин Манделья, заметив, что силуэт сияет ярче скрытого облаками солнца.
– Это ангел, – Джонни Сталин увидел пару красных крыльев, сложенных за спиной.
– Это кое-что сильно получше! – пискнула Арни Тенебрия. Тут все дети взглянули и увидели не то, что хотели увидеть, а то, что хотело быть увиденным: высокого худого человека в белом костюме со стоячим воротником; на белый костюм проецируются движущиеся картинки – птицы, звери, растения, странные геометрические узоры, – и крылья за спиной вовсе не крылья, а огромная алая гитара.
Дети сбежали вниз, к незнакомцу.
– Привет, я Лимааль, а это моя сестра, Таасмин, – сказал Лимааль Манделья. – А это наш друг, Джонни Сталин.
– И Арни Тенебрия, это я! – сказала маленькая Арни Тенебрия, взволнованно скача попрыгунчиком.
– Мы зовемся Десницей, – сказал незнакомец. У него был странный голос, будто из недр глубокого сна. – Что это за место?
– Дорога Запустения! – хором сказали дети. – Пошли. – Двое схватили его за руки, один оседлал дозорник, один оседлал дорожник, и все галопом понеслись по утесам и зеленым аллеям Дороги Запустения через ряды плакучих деревьев к трактиру «Вифлеем-Арес Ж/Д», ибо туда все незнакомцы шли первым делом.
– Глядите, чего мы нашли, – сказали дети.
– Он зовется Десницей, – пропищала Арни Тенебрия.
– Пришел из Великой Пустыни, – сказал Лимааль. Клиенты зашумели: из Великой Пустыни пришел д-р Алимантандо (заблудившийся во времени в погоне за легендарным зеленым существом, пощади Господи д-рское безумие), только д-р Алимантандо и никто, кроме д-ра Алимантандо.
– Ну так ему захочется выпить, – Раэль Манделья кивнул Персее Голодраниной, чтобы та налила пинту холодного кукурузного пива.
– Сердечно благодарю, – сказал Десница забавным отрешенным голосом. Благосклонность предложена – и не отклонена. – Можно нам снять сапоги? Великая Пустыня утруждает ноги. – Он отстегнул гитару, сел за столик, и в свечении картиночного костюма акулье лицо зарябило чудными тенями. Дети расселись вокруг в ожидании похвалы за чудесную находку. Человек, звавшийся Десницей, стянул сапоги, и все вскрикнули от испуга.
Его ступни были тонкими и изящными, как женские руки, пальцы ног – длинными и гибкими, как пальцы рук, колени гнулись назад и вперед, как у птицы.
Заговорила Персея Голодранина, унимая бурю:
– Эй, мистер, сыграйте нам что-нибудь на гитаре, а?
Глаза Десницы выискали просителя в тенях далеко за стойкой бара. Он поднялся и совершил изощренный поклон, невозможный для менее гибких созданий. По картиночному костюму медленно поплыли распускающиеся цветы.
– Раз леди просит, мы, конечно, сыграем. – Он взял в руки гитару, извлек флажолет. Коснулся длинными тонкими пальцами струн и выпустил в воздух рой нот.
Никогда в мире не было музыки, что звучала тем днем в трактире «Вифлеем-Арес Ж/Д». Музыка отыскивала ноты в столах, и стульях, и зеркалах, и стенах; она находила мелодии в спальне и на кухне, в подвале и нужнике, вытаскивала ноты из закоулков, где те, никем не слышимые, покоились годами, отыскивала их, брала и делала частью великой себя. То были гармонии, что заставляют ступни отбивать ритм, и гармонии, что понуждают кружиться в танце. То были гармонии, переворачивавшие столы, и гармонии, понукавшие посуду дребезжать. То были гармонии, от которых улыбаешься, гармонии, от которых плачешь, гармонии, от которых мурашки бегут по коже. То была великая древняя музыка пустыни и воздушная, придыхательная музыка небес. То была музыка танцующего пламени и неостановимого свиста далеких звезд, волшебство и безумство, радость и горесть; музыка скакала, музыка рыдала, музыка смеялась, музыка любила, музыка жила, музыка умирала.
Когда она стихла, никто не поверил, что все кончено. Никто не поверил, что один человек с гитарой на коленях мог породить музыку такой мощи. Воздух наполнила звенящая тишина. Десница согнул странные пальцы рук, странные пальцы ног. Пустынные закаты окрашивали его картиночный костюм багрянцем и ржавчиной. Тут Умберто Галлачелли спросил:
– Эй, мистер, откуда вы?
Никто не слышал, как вошел м-р Иерихон. Никто не видел, как он сел за стойку. Никто не знал, что он в трактире, пока он не сказал:
– Я скажу вам, откуда он. – И м-р Иерихон указал на потолок. – Я прав?
Десница встал, напряженный и угловатый.
– Извне, да? – М-р Иерихон развернул мысль до упора. – Ноги – с такими рождаются для жизни в невесомости, не так ли? Лишняя пара рук? Картиночный костюм – универсальный инструмент орбитального персонала РОТЭХа, чтобы сразу считывать визуальную информацию: полагаю, когда данных нет, он воспроизводит рандомный тест, не правда ли?
Десница не сказал ни да, ни нет. М-р Иерихон продолжал:
– Так что вы здесь делаете? Запрет на посещение не позволяет космоадаптантам спускаться на поверхность – разве что по аусвайсу. У вас есть аусвайс? – Человек, зовущийся Десницей, напрягся, готовый сбежать, алую гитару он держал перед собой для обороны. – Возможно, вам следует переговорить с контролером нашего района, мэром Домиником Фронтерой. Он попросит, чтобы парни РОТЭХа с Китай-Горы вас проверили.