– Верните работу Раэлю Манделье! – распевали они. – Верните-верните-верните!
– Что вы делаете у моего дома? – поинтересовался Раэль Манделья-мл.
– Протестуем против вашего незаконного отстранения, – сказал юноша с лицом фанатика, несший плакат с надписью «Бежий – бесит, зеленый – влюбленный».
– Мы – голос тех, у кого нет голоса, – добавила ущемленная женщина.
– Простите, но мне не нужно ваших протестов, благодарю. Я никого из вас раньше не видел, прошу, уходите.
– Ну нет, – сказал фанатичный юноша. – Вы символ, понимаете, символ свободы для угнетенных рабов Компании. Вы – дух независимости, сокрушенный каблуком сапога корпоративной индустрии.
– Я всего лишь покрасил дверь в зеленый. Никакой я вам не символ. А теперь уходите, пока вами не занялась служба безопасности Компании.
Они маршировали перед его домом до самой ночи. Раэль Манделья-мл. включил радио на всю катушку и закрыл ставни.
Индустриальный Трибунал признал его виновным в антиобщественном поведении и нападении на представителя исполнительной власти Компании при исполнении тем своих обязанностей. В короткой итоговой речи председатель использовал фразу «индустриальный феодализм» тридцать девять раз и заключил, что хотя младший Менеджер по Связям и Трудовым Отношениям Э. П. Вирасоумай – пугливое дерьмецо, давно и прочно заслужившее щедрой порчи заячьего грызла, Акционер 954327186 не имел права осуществлять подобное правосудие и по этой причине будет наказан штрафом в размере двухмесячной зарплаты (подлежит к уплате равными долями на протяжении двенадцати месяцев), а также не получит повышения в своем секторе в течение следующих двух лет. Виновный восстановлен в правах в качестве крановщика. Раэль Манделья пожал плечами. Он слыхал о более строгих приговорах.
Протестующие ждали его перед домом с транспарантами и лозунгами наготове.
– Драконовское угнетение Акционеров! – кричала ущемленная женщина.
– Требуем прекращения показательных процессов! – кричал юноша-фанатик.
– У нас есть право на зеленые двери! – вопил третий протестующий.
– Раэль Манделья невиновен! – рявкнул четвертый, а пятый прибавлял:
– Отмена приговора! Отмена приговора!
– Вообще-то мне показалось, что я еще легко отделался, – сказал Раэль Манделья-мл.
Они провожали его до дома. Они маршировали по кругу перед домом. Тем вечером они пошли бы за ним в дом культуры, если бы не участвовали в бойкоте предприятий отдыха и развлечений Компании, поэтому остались маршировать на улице, размахивая транспарантами, распевая лозунги и горланя песни протеста. Поддатый Раэль Манделья-мл. покинул дом культуры через черный ход, так что протестующие за ним не увязались. У хозпродмага Компании он услышал крики и стал оглядываться, не прознали ли демонстранты о его бегстве. То, что он увидел, мигом его отрезвило.
Он увидел вооруженную и бронированную полицию безопасности, вязавшую протестующих, транспаранты, плакаты и вопли и заталкивающую их в черный с золотом фургон, каких ему видеть еще не доводилось. Два охранника в черной с золотом форме выскочили из дома культуры, мотая головами. Они ввалились в фургон, и тот умчался. В направлении дома Раэля Мандельи-мл.
Он поклялся, пока у него есть работа и независимость, не возвращаться ночевать под родительскую крышу, но той ночью взял обещание назад, проскользнул под проволокой и спал в особняке Манделий.
Наутро шестичасовая сводка новостей Компании рассказала мрачную историю. Прошлой ночью группа Акционеров устроила себе череду приемов алкоголя (в просторечии «пошла кутить по кабакам»); пребывая в тяжелом опьянении, Акционеры подошли слишком близко к краю скалы, упали с нее и разбились насмерть. Диктор завершила полезный для здоровья рассказ предупреждением о вреде алкоголизма и напоминанием: Верный Акционер бережется от всего, что сказывается на его эффективности для Компании. Имен и номеров диктор не зачитала. Раэлю-мл. они были и не нужны. Он вспоминал душевное смятение детских дней, и, когда он его вспомнил, оно, призванное памятью, вошло в его душу: тошнота, нехватка, судьба, загадка – и, пока Санта-Экатрина раздавала яйца и рисовые пирожки на завтрак, он осознал, что не может молчать, что у него есть предназначение, что он должен говорить, должен защищаться. Он сидел на материнской кухне, облака разошлись, и он на миг увидел свое будущее, великое и ужасное. И неотвратимое.
– Ну, – сказала увлеченная завтраком Санта-Экатрина. – Что теперь?
– Не знаю. Мне страшно… Вернуться я не могу, меня арестуют.
– Мне все равно, что ты там натворил, – сказала Санта-Экатрина. – Просто делай то, что считаешь нужным, вот и все. Следуй компасу сердца.
Вооружившись взятым у соседей мегафоном, Раэль Манделья-мл. перешел брюквенное поле, нырнул в кульверт, о котором знали только они с братом, и по кишащему фекалиями водоему отправился в самый центр Стальтауна. Никто не видел, как он появился на бетонной клумбе в Садах Индустриального Феодализма и приготовился говорить.
Слова не шли.
Он не оратор. Он простой человек; он не может сделать так, чтобы слова парили, как орлы, или кололи, как мечи. Он простой человек. Простой человек, и у него болит душа, и он зол. Да… злость, злость станет говорить за него. Он вынул злость из сердца и переместил ее в губы.
И матери-дети-старики-гуляки-шедшие-с-работы замирали и слушали его заикающиеся, злые фразы. Он говорил о зеленых дверях и бежевых дверях. Он говорил о людях и нежных, таких людских вещах, которые не появляются в отчетах Компании и Банковских Выписках: о доверии, о выборе, о самовыражении, о вещах, которые нужны всякому, потому что это другие вещи, не материальные, не те, которыми обеспечивает Компания; без этих вещей люди чахнут и гибнут. Он говорил о том, что значит быть простым человеком, а не вещью. Он говорил об ужасе, который творит Компания с людьми, которые хотят быть людьми, а не вещами, он говорил о черной с золотом полиции, о фургоне, каких ему видеть еще не доводилось, о людях, которых забрали ночью пятницы и сбросили со скалы, потому что они хотели большего, чем Компания готова была им дать. Он говорил о соседях и товарищах по работе, которых забирали из домов под шепот осведомителей Компании, он говорил невнятно, то была невнятная речь сердца, и она открывала в душах тех, кто слушал, зияющие раны.
– Что вы предлагаете нам делать? – спросил высокий худой мужчина, чье изящное телосложение выдавало человека из Метрополиса. Толпа, уже ощутимая, подхватила его вопль.
– Я… не… знаю, – сказал Раэль Манделья-мл. Запал исчез. Люди колыхнулись к точке невозврата, потом отступили. – Я не знаю. – Вокруг него кричали: что-нам-делать-что-нам-делать-что-нам-делать, и тут на него нашло. Он знал, что делать; ответ был прост, бесхитростен и ясен, как летнее утро. Он схватил упавший мегафон.
– Смыкайте ряды! – закричал он. – Смыкайте ряды! Мы – не собственность!
Глава 47
Отличный день для демонстрации.
Так сказали сталеплавильщики, застегивая лучшие свои пиджаки, набив глотки ананасом и яичницей на завтрак, выбегая в свежее утреннее солнце.
Так сказали железнодорожники, распрямляя форменные свои фуражки, осматривая полировку на медных пуговицах, выходя в свежее утреннее солнце.
Так сказали водители грузовиков, все в клетчатых рубашках с подтяжками, изучая истертые свои джинсы на предмет профессионально уместного слоя грязи.
Так сказали крановщики, так сказали операторы прокатных станов, так сказали пудлинговщики и экскаваторщики, плавильщики и разливщики, сепараторщики, мойщики руды, дробильщики, операторы токамаков; и их жены, и их мужья, и их родители и дети; все они сказали, выходя из бежевых своих дверей: отличный день для демонстрации.
И устремились они к Садам Индустриального Феодализма, и ноги их месили листовки, всего пару минут назад ворохами выброшенные с заднего места шустрого винтового самолетика и снежинками упавшие на крыши и сады Стальтауна. Напечатаны зернисто, бумага дешевая, язык резкий и неискусный.
В ВОСКРЕСЕНЬЕ 15 АВГТЯБРЯ В 10:10 CОСТОИТСЯ МАССОВЫЙ МИТИНГ.
СОБИРАЕМСЯ У САДОВ ИНДУСТРИАЛЬНОГО ФЕОДАЛИЗМА НА УГЛУ ИНФАРКТНОЙ И 12-Й И ШЕСТВУЕМ К ОФИСАМ КОМПАНИИ С ТРЕБОВАНИЕМ ОБЪЯСНИТЬ СМЕРТИ (самопальная прокламация перечисляла имена бедных глупых протестующих) И ПРИЗНАТЬ ПРАВА КАЖДОГО АКЦИОНЕРА. ГОВОРИТЬ БУДЕТ РАЭЛЬ МАНДЕЛЬЯ-МЛ.
Раэль Манделья ждал на углу Инфарктной и 12-й, одет в самый элегантный снукерный костюм отца.
– Тебе надо выглядеть соответственно, – сказала ему утром Санта-Экатрина. – Твой отец, когда покорял мир, был безупречен, и ты, когда делаешь то же самое, должен быть таким же.
Он посмотрел на отцовские карманные часы. Пять его коллег: автор листовки, брат мученика, недовольный младший менеджер, политик-смутьян, сочувствующий – смотрели каждый на циферблат своих часов. 10:00. Тик-так. Раэль Манделья-мл. покачивался взад-вперед на каблуках отцовских черных снукерных туфель.
А вдруг никто не придет?
А вдруг никто не готов бросить вызов Компании, вызов предостерегающим радиосообщениям из черных с золотом фургонов, последняя модель которых смахивает на броневик?
А вдруг нелояльных просто нет? А вдруг каждая рука – это рука Компании, и каждое сердце – это ее сердце?
А вдруг всем все равно?
– Отличный день для демонстрации, – сказал Харпер Тью, и вдруг они услышали: хлопает тысяча бежевых парадных дверей, тысяча пар туфлей выходят в утро и вливаются в толпу, и грохот шагов нарастает, превращаясь в нежный рев забытого моря. Первый протестующий обогнул Сады Индустриального Феодализма, и вопросы Раэля Мандельи удостоились ответов.
– Они пришли! – закричал он. – Им не все равно!
Шествие собралось под знаменами составлявших его занятий и профессий. Вот водители грузовиков сошлись под символом сердитого оранжевого грузовика; вот пудлинговщики и разливщики несут подобие сияющего белого слитка; вот черный с золотом локомотив гордо развевается в воздухе над грузчиками и машинистами. Не имевшие знамени и эмблемы сгрудились под флагами местностей, святыми иконами и разношерстными лозунгами от юмористических до похабных и язвительных. Раэль Манделья-мл. и пять его помощников встали во главе процессии. Подняли свернутое знамя. Развязали тесемку: ветер всколыхнул абсолютно белое полотнище, украшенное зеленым кругом. Шествующие что-то пробурчали в замешательстве. Это знамя не обозначало ни занятия, ни профессии, ни местности, ни религии из тех, что представлены в Стальтауне.