Встретив генерала на краю взлетной полосы, которая от мороза просто звенела под ногами, доложил, чем занимался полк. Ничего не утаил, рассказал обо всем. И подробно.
Дичковский был хмурым. Видно было, что он устал. Только светлые глаза теплились участием.
Генерал не собирался никого наказывать за сбитый над Даниловкой Кривохижев самолет. Просто залетел на несколько минут: хотел повидаться с командиром полка. Если не подбодрить, то хоть молча постоять с ним. Когда же услыхал, что звено Степанова в последнем вылете сбило три немецких самолета, развел руками.
- Пищиков, я этого не знал, когда был в штабе армии.
- Не успели послать донесение.
- Вот это командир звена! - сказал генерал.- В полдень своего ведомого потерял, а тут, пожалуйста, три самолета сбил!
- Война, товарищ генерал...
- И на войне не каждому так везет, как твоему Степанову. Человек истребителем родился. Вот что! - Дичковский оглянулся.- После этого напрасно Михаль меня вызывал.
Командиры корпусов, дивизий, полков, за глаза называли Михалем командующего армии. Это был заслуженный в авиации человек, известный в свое время личными рекордами и беспосадочными полетами на дальние расстояния. Однако бывалые боевые командиры весьма снисходительно выслушивали его рассуждения по новейшей тактике истребительной авиации, понимая, что даже теперь, в сорок четвертом, он живет довоенными представлениями.
- Рассказывал он мне о действиях истребительной авиации союзников в Африке. Как будто я не читал бюллетеня. Потом уже заговорил о Кривохиже. Допытывался, кто поднял Степанова в воздух. Я все взял на себя.
- Напрасно.
- Если бы знал, что ты дал разрешение Степанову, наверное, вызвал бы к себе.
- А пусть бы вызвал. Интересно было бы поговорить.
- Да-а? Если хочется - могу устроить встречу,- оживился генерал.- Идем на КП...
Дичковский был высокого роста, плечистый. В рыжих унтах, аккуратном черном меховом костюме. Ходил размеренно, твердо.
- Говорят, у Михаля рысаки завелись. Гарцует каждый день... - осторожно спросил Пищиков.
- Да. Сам видел. Два. Породистые...
- Почему два?
- А это уж... Летел к тебе и сам об этом думал. На своем веку, слава богу, много видел всяких одержимых людей. И у нас, и за границей... Разных видел. Но чтобы летчик занимался конным спортом... Да где? На фронте? Откуда все это? Сам рабочий, батька рабочий... Не завидую командарму, если об этом узнает Сталин...
На командном пункте зашли в небольшой уютный класс. Дичковский снял шлемофон, куртку. Остался в кителе с полевыми погонами и в меховых брюках, забранных в унты. На груди блеснула золотая звезда Героя, ниже - четыре ордена Ленина.
- Надо поговорить с людьми.
- Кто конкретно интересует?
- Давай командиров эскадрилий и Степанова.
Мягко ступая, в класс вошли командиры эскадрилий и командир звена старший лейтенант Степанов. Козырнули. Сели за длинный стол. Пищиков на всякий случай развернул перед генералом карту.
- Степанов, рассказывай, - кивнул генерал старшему лейтенанту.
Степанов неслышно встал, взглянув исподлобья черными глазами.
- Можешь сидеть,- разрешил генерал, однако Степанов остался стоять.
Был он среднего роста. Лицо круглое, свежее, с красивыми правильными чертами. Все в нем привлекало и дышало молодостью. Просто картинка! Быть бы ему артистом, восхищать со сцены публику, а в жизни, как видим, вышло иначе. Сидит он в эскадрильской землянке и ждет приказа на боевой вылет.
Здесь, в классе, был он самым молодым, имел самое низкое звание, однако держался как-то независимо и, можно сказать, на равных с командирами эскадрилий. Это был очень выносливый, ловкий и храбрый человек, что называется сорвиголова, весельчак, хороший компаньон и забияка.
В прошлом году на вечере в честь Первомая, когда было сказано уже немало тостов, майор Синявский предложил выпить за здоровье и успехи в боевой работе молодых летчиков. Гром аплодисментов покрыл его слова. Молодежь окружила замполита. И тут Степанов подошел к начальнику штаба майору Михолапу и хлопнул его по лысине за то, что тот будто бы не дает ходу молодым летчикам, в том числе и ему, Степанову. Быть бы старшему лейтенанту под трибуналом, не миновать штрафного батальона, если бы не генерал Дичковский. Долго держал он Степанова на своем командном пункте, не зная, что делать с ним. Расспрашивал, где родился, где учился, кто теперь у него дома, что заставило пойти в авиационную школу, и так же, как теперь, все время любовался им. Был уверен, что из него получится настоящий истребитель, умный и храбрый. Однако грозно постучал кулаком по столу, поругал как только мог и отпустил в полк, приказав попросить прощения у майора Михолапа. После этого позвонил Пищикову и посоветовал назначить Степанова старшим летчиком.
Что и говорить, не часто в армии вот так получают назначения на высшую должность. Видимо, исключения везде бывают.
Вернувшись в полк, Степанов, как на беду, встретился с Михолапом один на один на взлетной полосе. Выполняя приказ генерала, попросил прощения, да так, что майор остановился и долго настороженно глядел Степанову вслед.
За год это стало полковой историей, о которой сам старший лейтенант не хотел вспоминать...
- Рассказывай, как было.
- Нечем хвалиться,- сказал Степанов.
- Докладывай, как воевал, а мы сами увидим, есть ли чем хвалиться.
- Мне кажется, сегодня на охоту прилетал к нам опытный истребитель. Он так провел атаку, что мой ведомый не успел за мной. В таких переплетах он еще не бывал,- Степанов задумался.- А некоторые в полку говорили, что напрасно мы это делали, что не надо было нам совсем вылетать. Это здорово! Фриц ходит над аэродромом, где столько боевых летчиков, а мы должны смотреть... Я с этим не согласен, товарищ генерал. Мы должны во всяких условиях уметь воевать. Потому я и вылетел... Правда, сегодня это дорого обошлось, но наука есть наука. Я потерял ведомого. Временно, думаю.
- На какой высоте он вас атаковал? - спросил Дичковский.
- Мы были на тысяче восьмистах, а он - на двух с половиной. Понимаете, свалился на нас почти отвесно, бил без промаха, с близкой дистанции. Потом так вздыбил машину и рванулся вверх,- Степанов рукой показал маневр немца,- что я не успел зайти ему в хвост. У меня не было нужной скорости.
Дичковский внимательно разглядывал Степанова, и все ждали, что после окончания его рассказа начнется самое интересное
Генерал же кивнул командирам эскадрилий:
- Это действительно был настоящий истребитель. Однако он ничего нового не показал. Пользовался нашими приемами. На Халхин-Голе мы с летчиком Мочалиным, возвращаясь из-за линии фронта, увидели полевой аэродром японцев. Спикировали. А там как раз садились самолеты. Мы сбили по одному - и бывайте здоровы.
Дичковский встал из-за сгола. Усмехаясь, прошелся по классу.
- А в прошлом году, когда летали блокировать Сещинский аэродром и сбивали "мессеров", которые готовились к вылзту...
Генерал остановился против Степанова. Приставил к его груди указательный палец.
- Старый прием.
- Понимаю. А мы с капитаном Мохартом таким же образом над аэродромом Балбасово сбили по одному "фоккеру". Помните? - Степанов посмотрел в глаза генералу.
- Я не только помню, а хорошо знаю все ваши победы, - ответил Дичковский, снова садясь за стол.- А что было над плацдармом?
Степанов краем глаза посмотрел на командира эскадрильи капитана Мохарта, который водил группу и прикрывал наступление наших войск. То место, куда он летал, в полку называли плацдармом. Докладывать за ведущего?
- Докладывай, не оглядывайся на комэска, не нарушишь субординацию,- сказал Дичковский.
- Что ж... Пришли на плацдарм. Бомбардировщики уже стали в круг. Еще минута, и начали бы бомбить. Я с ходу поджег одного "лапотника", а другому капитан Мохарт длинной очередью, как бритвой, отсек хвостовое оперение. И началось!.. Бомбардировщики побросали бомбы на свои позиции и кто куда. Возвращаясь домой, я заметил на фоне заснеженного поля силуэты двух "фоккеров". Думал, что они подкрадываются к нашему аэродрому, чтобы атаковать нас на посадке и таким образом расквитаться. Передал ведущему группы, что буду наблюдать за "фоккерами", и он мне дополнительно выслал пару Васильева. Оказалось, "фоккеры" пошли в район Даниловки. Там мы их и накрыли.
Дичковский снова встал из-за стала.
- Заняты были. Не оглядывались,- сказал он.
- Ведущий оглянулся, но уже был в прицеле. Упал он возле большака, подняв клубы снега. Видно, успел выключить зажигание. Другой упал совсем недалеко от того места, где сгорела машина Кривохижа. Я видел в конце Даниловки автомашину и людей. Туда поехали наш доктор с механиками. Возможно, это были они.
Дичковский повернулся к Пищикову. В это время за плечами генерала скрипнула лавка. Не спрашивая разрешения, встал командир третьей эскадрильи капитан Жук. Среднего роста, широкий в плечах.
- От рядового летчика мы требуем железной дисциплины, строгого выполнения НПП, а тут - мало, что одобряем самовольство командира звена, так еще и возводим его в ранг героя. Правильно я понял то, что мы сейчас делаем? - суховатым, не очень громким голосом спросил Жук. В его узких глазах блеснул холодок.
Вопрос не понравился командирам эскадрилий и самому Пищикову. Степанов только пожал плечами и недоуменно посмотрел на капитана.
Генерал опустил взгляд.
- Своим вопросом вы оскорбили боевого товарища. Садитесь... Теперь послушаем Мохарта.
Капитан Мохарт - черный как цыган, атлетического склада, хмурый на вид - встал из-за стола и, казалось, занял половину класса. Дичковский знал, что капитан не кончал авиационной школы. В самом начале войны из аэроклуба попал в запасной авиационный полк и там очень быстро прошел летную подготовку. Уже в ноябре сорок первого года прославился под Москвой, а в декабре получил Героя. Среди летчиков его выделяли пренебрежение к опасности в воздухе и на земле, ловкость и проворство, природная крестьянская сметка.