Пересекли железную дорогу, шоссе, пошли над лесом. Впереди из густой дымки едва заметно стала выплывать деревня, и из нее вдруг ударили зенитки. Пищикову с высоты было видно, что зенитчики били неточно. Однако разрывы журавлиным клином приближались к Степанову. Пищиков предупредил:
- Ноль пять, возьмите правее...
Степанов повернул южнее, обходя деревню. Под крыло самолета плыл и плыл лес, затянутый синей дымкой. Мелькали прогалины полей, поблескивали речушки.
Глядя сверху на пару Степанова, Пищиков подумал, что она стоит на месте. И только земля сплывает назад. Значит, летели они на одной скорости.
Пищиков часто оглядывался. Никого в воздухе не замечал. Задумался. Идут они четверкой по этим дорогам без следов, и сам черт им не брат. А где следы Синявского? Он же здесь летал, здесь вел воздушный бой. Сбил двух "фоккеров"... Где он сейчас? Вон в той хате лесника, что показалась на опушке леса, или в деревне, что проплыла с правой стороны? Где его следы?
Пищиков рывком поднял на лоб светофильтровые очки, посмотрел на машину ведомого. На фонаре поблескивало солнце, и разглядеть выражение лица Ражникова не удалось.
Где Синявский? Где он теперь? И напарники Пищикова молчали, будто знали, о чем он думал, и не хотели перебивать.
А ведь всего час назад Пищиков стоял с Синявским возле КП. Разговаривали, смеялись. Настроение у замполита было очень хорошее. Он сказал, что, как только кончится война, в тот же день сдаст свой истребитель молодому летчику и обязательно пойдет учиться на агронома.
Хотел, чтобы изрытая, искалеченная снарядами и бомбами земля, которую он видел каждый день под крылом, зацвела после войны садом. Она заслужила это. И действительно получилось бы хорошо. Жена - учительница, он - агроном.
Пищиков вдруг отмахнулся от воспоминаний, прижмурился. Что же он скажет Алесе, жене Синявского, когда она спросит, где ее муж? Как оправдается перед его сыновьями - близнецами Васильком и Мироном?
Пищиков тянул за борт. Заметил, что Степанов поставил машину на нос и пошел в пике.
- Ноль два, куда?
- За мной. Вон лысеет высота, а дальше лесок, который очертаниями напоминает фасоль. Он туда спускался, - ответил Степанов.
- Ниже не пойдем.
- А отсюда мы ничего не увидим.
Степанов взял ручку управления на себя, поднялся на прежнюю высоту. Поглядывал то направо, то налево.
Прошли на запад, на юг, повернули обратно. Внизу ничего не заметили. Спикировали к самым вершинам елей, что стояли па поле, прошли над леском и, осмелев, стали в круг. Внизу были только лес, луга да кусты. И тишина...
- Все ясно, - сказал Ражников. - Нет его... И парашюта не видать.
Звено свечой поднялось в высоту. Километрах в двадцати от леска, над которым только что кружили, спикировали на подводу, показавшуюся на лесной дороге. Напугали лошадь, ездового, который срачу соскочил с повозки и - в кусты. Ничего больше не увидели и дальше пошли с набором высоты.
Пищиков был недоволен, что в том месте, где приземлился Синявский, они ничего не нашли. Пусть бы хоть блеснул среди зелени белый парашют, а то человек будто в воду канул.
Летчик! Есть крылья - летит, нет крыльев - и летчика нет.
Пролетая линию фронта, Пищиков заметил на передовой клубы дыма, огонь. В груди что-то защемило. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас. Отгоняя от себя неприятные мысли, вздохнул. Посмотрел вперед. Сквозь дымку проглядывала петля речки. Стал снижаться.
Приземлившись, зарулил на стоянку и вылез на плоскость. Снимая парашют, оглянулся. Ему и теперь еще не верилось, что нет в полку майора Синявского. Казалось, он вот-вот появится на стоянке и крикнет:
- Не взяли меня в полет?
25
Марсель Жази последним сбежал с крыльца штаба и остановился в воротах возле группы летчиков. Они молча прислушивались, глядя в темное небо, густо усеянное бледными звездами.
Капитан Марте показал рукой вверх, потом шепнул, что где-то там полетела бомбить штабы или казармы "ночная колдунья". Так немцы называли летчиц ночных бомбардировщиков. Этот русский полк базировался восточнее Дубовки. Французы засыпали каждую ночь под бесконечный гул их самолетов. Марсель прислушался, уловил легкое стрекотанье мотора. Оно медленно отдалялось на запад, замирало, а потом и совсем стихло.
Постояв немного, он вдруг сказал, что завтра утром напишет рапорт на имя командира эскадрильи. Все обернулись к Марселю. Аспирант ле Гуар наклонился к нему, спросил, что Марсель собирается просить у командира эскадрильи.
Летчики молча ждали, что скажет их товарищ. А тот нарочно медлил, потом серьезно заявил, что давно уже решил бросить истребительную авиацию, французский полк. Мысль эта пришла ему в голову еще в Туле, однако тогда он никому ничего не сказал. А теперь как раз настало время. Он, Марсель, будет проситься, чтобы его перевели механиком в первую эскадрилью "ночных колдуний".
Грохнул раскатистый смех.
- Фронтовой Дон-Жуан! Ха-ха!!!
Капитан Марте смеялся громче всех. Когда, наконец, установилась тишина, сказал, что не примет от Марселя никаких рапортов. Этот его шаг может стать заразительным примером для других, и он, Марте, скоро останется без летчиков.
Вышли на улицу. Долго еще смеялись. Потом вспоминали, как ходили в Туле на танцы в Дом Красной Армии, рассказывали всякие забавные истории. Хотели заглушить тоску по родине, по родным и близким, от которых сегодня должны были получить весточки.
Из Москвы была почта, и письма из дома были только четырем счастливчикам, остальные расхватали журналы и газеты.
Марселю сравнительно повезло. Он взял экземпляр газеты "Figaro" и спрятал его за борт куртки. Стоя в толпе товарищей, отчетливо чувствовал запах типографской краски и радовался, что, наконец, и до него дошел аромат далекой Франции.
Наговорившись, летчики разошлись по хатам.
Марсель пожелал капитану Марте доброй ночи. Скрипнув калиткой, прошел во двор. Окна в хате были темные. Марсель остановился на крыльце. Нащупал скобу, но входить не спешил, медлил.
За белым садом, за лугом, на той половине деревни, где размещался русский гвардейский полк, послышались звуки гармошки. Не выпуская из руки скобу, Марсель прислушался. В звуки гармошки вплетались голоса девчат и парней. Прокатился смех. А потом над деревней, над садом поплыла песня. Была она протяжная, эта песня, и рассказывала о чем-то до боли грустном, точно плакала, жаловалась.
"Боже мой, какая песня!" - прошептал Марсель и выпустил из руки скобу.
Плечом прислонился к круглым смолистым бревнам стены, потом слегка оттолкнулся и оперся рукой о косяк дверей. Силился разобрать слова песни. Слушал, как она ровно течет, и боялся сдвинуться с места. И вот она, песня, уже стала медленно затихать, опала ее мелодия, как опадают последние язычки пламени на затухающем костре, и только тихий отзвук отдавался там, в садах, в серой темноте.
Марсель так и не разобрал слов песни.
Постоял, вздохнул, медленно сошел с крыльца и, остановившись возле забора, над которым свесились усыпанные белым цветом ветви яблонь, притаился. До него все еще доносились переборы гармошки, бодрые мужские голоса. А девичьего голоса, что так взял за сердце, не было слышно.
Марсель оглянулся и только теперь увидел, что стоит на белом, усыпанном лепестками дворе. Боясь затоптать эти лепестки, он осторожно переступил на темное место, где их не было, и не спеша пошагал на огород.
На широкой меже мягко стелилась росная трава. Непонятные, но удивительные запахи теплой ночи тревожили душу. Марсель глянул ввысь. Млечный Путь светлым мазком пересек купол неба, мерцая, переливаясь неспокойными звездами. Подумалось про испытания последних лет, про войну, которая забросила его сюда, на белорусскую землю. Он удивился, какая здесь пышная зелень после такой суровой зимы.
Вышел на берег речки, остановился. Под темным берегом булькала вода. На западе всполохи белого-белого света дважды охватили полнеба. Марсель успел разглядеть черный горизонт с молчаливыми вершинами берез. Там как раз проходила дорога. Все вокруг потемнело еще больше.
Далекие взрывы всколыхнули землю...
Здесь, возле речки, было уже холодновато, но Марсель не чувствовал этого. Вглядывался в конец деревни, потонувшей в темноте. Почему же не слышно того голоса и той песни, что разбередила душу?
Изредка из кустов долетал скрип какой-то ночной птахи, Марсель слышал ее впервые.
Далекие всполохи на западе, теперь уже не белые, а малиновые, вспыхивали и вспыхивали.
Марсель задумался. На участке фронта от Балтики до Полесья собралось больше миллиона русских, - бошей, наверное, не меньше. Сегодня на КП говорили, что этими днями на аэродромы приземлилось шестьсот бомбардировщиков и штурмовиков, пятьсот истребителей. И они, французы, тоже здесь. А десятки тысяч орудий, тысячи танков... Здорово все-таки запахло наступлением... Хорошо, что они, французы, прилетели сюда вовремя.
С востока наплывал чуть слышный, но уже хорошо знакомый Марселю гул ночного бомбардировщика. Он постепенно усиливался и уже, казалось, был как раз над ним... Задрав голову, Марсель внимательно всматривался в небо. Был момент, когда он, кажется, увидел голубые язычки выхлопов и патрубков и обрадовался, сам не зная - почему.
- Лети, лети, красавица! - крикнул он.- Bon voyage!
Голос его эхом отозвался в кустах. Стрекотанье мотора стало отдаляться на запад. Марсель смотрел в ту сторону, и когда вокруг все стихло, зашагал по берегу.
На свой огород попал сразу. Постоял на меже, прошел сонным двором, навалился на жерди забора. Наклонив ветку яблони, понюхал росный цветок. Вспомнилась Леля Винарская. Она же родилась на этой земле. Выросла среди таких садов. Какой край! И люди здесь особенные. На оккупированной территории воюют с бошами. Позавчера ночью на соседний аэродром привезли на самолете немецкого генерала, которого партизаны взяли в плен где-то под Витебском. Здорово!