Степанов снял планшет с плеча, показал на карте.
- А вот на передовой, вот здесь, во всю бьет артиллерия.
Пищиков посмотрел на карту. Степанов понял, что командир полка знает больше, чем он, и, наверное, сказал бы ему, но его позвали к телефону.
Оставшись один, Степанов оглянулся и увидел Кривохижа.
- Куда курс?
- В фотоотделение. Снимки Васильева, должно быть, уже проявили.
- Идем,- вскочил Степанов.- Посмотрим, что "мессеры" прикрывали на станции Торфяная.
К ним подошёл Аникеев.
- Снимки посмотрите. Однако к фотикам утром приехала... О-о! Симпампончик!
- Сочиняй! - не поверил Кривохиж.
- Дутик поцелую, если не так. Будь я свободен от дежурства, давно бы сходил на разведку.
Степанов и Кривохиж направились огородом. Перескочили штакетник и очутились в саду, где разместилось фотоотделение. Филин поздоровался с летчиками и постучал в борт машины-лаборатории.
- Толя, Торфяную дешифровал?
- Готово.
- Давай сюда.
Толя - сержант Кокорев, лаборант-дешифровщик - вылез из машины, держа в руке снимки Торфяной. Летчики с удивлением увидели, что на станции разгружались танки.
- Вот кого охраняли "мессеры", - сказал Кривохиж. Пока Степанов вместе с дешифровщиком разглядывал снимки, он подкатился к Филину. Попросил, чтобы их сфотографировали.
Филин опять постучал в борт машины.
- Неонила! Сделайте товарищам снимок.
- Не ходи гулять на лужо-о-ок,- послышался в машине приятный голос.
Кривохиж сжал Степанову локоть, шепнул:
- Держись, командир!
По лесенке спустилась девушка с "лейкой" через плечо.
- Что такое? - увидев летчиков, откинула назад волнистые каштановые волосы.- Вам фото?
- Конечно, нам,- сказал Кривохиж.- Однако сначала надо познакомиться.- Подошел, представился, показал на Степанова.- А это мой командир эскадрильи.
Неонила познакомилась со Степановым, задержала на нем взгляд. Сняла с плеча "лейку".
- Будем работать... Станьте здесь...
Летчики стали под вишней. Неонила сделала несколько снимков.
- Теперь по одному.- Отвела Кривохижа, поставила возле молоденькой груши. Отошла, снова вернулась, поправила фуражку.- Так будет лучше.
Сделала два снимка, оглянулась на Степанова.
- А вы сюда...
Повела под яблоню, приподняла ветку. Степанов снял фуражку. Неонила отошла, дважды нажала на кнопку фотоаппарата.
- Теперь вы станьте здесь, а я... - Степанов взял "лейку" и сделал несколько снимков.- Один домой, другой вам, а третий... - Подошел к яблоне и взялся за ветку, за которую держалась Неонила.
Она весело усмехнулась.
- Где вы научились так хорошо фотографировать?
- Я же окончил "институт" на аэродроме Кулики. А вы?
- Тоже в институте. Только в киноинституте. И не в Куликах, а в Москве.
Степанов стоял и не мог оторвать от нее взгляда.
27
Видно, Неонила ждала Степанова. Как только он зашел во двор фотоотделения, она сбежала с крыльца и повела его в сад.
- Посмотрите, что у нас получилось,- сказала она и стала подниматься по лесенке в машину-лабораторию.
Степанов поддержал ее под локоть.
- Заходите,- позвала она.
Степанов поднялся в машину. Темно... Душно... Пахло авиационным клеем - эмалитом. Неонила закрыла двери, щелкнула выключателем. Красный свет упал на узкий столик. На нем лежали кипы аэрофотоснимков. Снимки висели на стенах, громоздились на полке возле кабины.
- Это ваши, а это вашего товарища,- подала фотографии Степанову.- Как?
Тот сказал, что посмотрит утром, при свете солнца, но все-таки взял одну свою карточку, надписал и протянул Неониле. .
- В знак дружбы.
- Это хорошо. Возьму...
- А где же те, что я снимал?
- Завтра сделаю.
Вышли из машины. Разговаривая полушепотом, прошли по притихшему саду и очутились за огородами. Тут было темно, пахло травами и землей. Почему-то хотелось молчать, наслаждаться ароматами ночи. Ни гула моторов ночных бомбардировщиков, ни стрельбы на передовой, ни багровых всполохов на далеком западе... Точно и нет войны. Тишина...
- Если бы еще вон там была речка, то можно было бы подумать, что я попал в родное село,- сказал Степанов, повернувшись к Неониле.- Такие же тополя за гумнами, такая же дорога...
Неонила радостно усмехнулась.
- Эти Шумки просто диво! Я же городская...
- Кто идет? - окликнул голос из темных деревьев впереди.
- Свои. - Степанов узнал голос, добавил: - Это я, капитан...
К ним подошли двое.
- Старший лейтенант? - Капитан Пшеничкин с удивлением наклонился, заглянул в лицо Неониле. - Командир полка приказал проверить, кто после отбоя...
- Знаю, знаю.- Степанов повернул назад.- Фонарь не зажигать...
Дошли до фотоотделения. Постояли у калитки. Наконец, Неонила шепнула ему:
- Заходите завтра,- и побежала во двор.
Степанов зашагал домой. Ощупью в темноте отыскал свою койку. Вытянулся, закрыл глаза.
- Товарищ командир, подъем! - тормошил его Кривохиж.- Все уже пошли... Подъем!
Степанов вскочил.
"А кажется, только-только прилег",- подумал он, торопливо одеваясь.
Степанову дали готовность номер один. Он сел в кабину своего самолета, думал про лейтенанта Петрова.
Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, взялся старательно протирать плексиглас фонаря и уловил запах эмалита. Понюхал рукав гимнастерки, перчатки. Улыбнувшись, припомнил вчерашний вечер.
Посмотрел за борт. Летчики, техники, механики уже замерли в строю. Дежурный по полку, вместе с ассистентами, вынес знамя из штаба полка. Прошел перед строем с правого фланга на левый. Отбивая шаг, подошел к Пищикову. Он стоял с Михолапом и Ражниковым, который временно исполнял обязанности замполита. Остановился. Повернулся лицом к строю.
Начальник штаба майор Михолап сделал шаг вперед и развернул папку.
Степанов приоткрыл фонарь, сдвинул шлемофон на затылок. До него долетели обрывки фраз, отдельные слова.
- Настал час... расплаты... фашистскими варварами... на белорусской земле... За слезы... горе матерей... сестер... за кровь и смерть... братьев... отцов... часов... минут... артиллерийскую подготовку... армиям прорвать оборону... Воздушной армии... бомбоштурмовой... удар... разведку...
Брызнули первые солнечные лучи. Ярко осветили полотнище полкового знамени, а набежавший ветер развернул его во всю ширину. Степанов увидел, как возле древка, в самом верху, засветился орден Красного Знамени, которым полк награжден за участие в освобождении Орла.
- ...Смерть немецким оккупантам!
Начальник штаба закончил читать приказ. Могучие голоса разбудили аэродром.
- Ура-а! Ура-а!
Степанов поправил шлемофон, застегнул ларинги. Уселся поудобнее, защелкнул замок привязных ремней.
Потрогал ручку управления, глянул на приборную доску и тогда уже закрыл фонарь кабины.
- Орлы,- сказал летчикам своей эскадрильи,- скоро наше время.
И, как бы услыхав его, Пищиков обернулся, посмотрел на его самолет. Степанов поднял руку, давая знать, что он ждет приказа. Пищиков махнул вдоль взлетной полосы.
Моторы взвыли, задымили, и, взмахнув лопастями винтов, третья эскадрилья порулила на старт. Слаженно, как один самолет, взлетела и взяла курс на запад.
***
Марсель Жази нетерпеливо топтался под березкой, поглядывая на одинокое белое облачко, что неторопливо плыло по голубому небу на восток. Уже хорошо пригревало солнце. Настроение у Марселя было очень хорошее. Вчера под вечер он получил новую машину, и теперь никому не надо кланяться, ни у кого не надо просить, чтобы одолжил самолет хоть на один вылет. Он опять на коне!
Русский механик его самолета, Мирончик, такой чудесный парень, по всем правилам придирчиво осмотрел его новую машину. Поднял большой палец и сказал Марселю, что попалась славная машина и что другой такой в полку нет.
Вчера вечером в штабе слушали радио Лондона. Союзники, которые шестого июня, наконец, высадились на севере Франции, почему-то медленно наступали, хотя боши не очень-то сопротивляются. Главные силы немцев здесь, на русском фронте. Русские подготовились, и уж они-то покажут, как надо наступать.
Марсель, прохаживаясь, ждал командира эскадрильи капитана Марте, который почему-то надолго задержался на КП у командира полка. Ему хотелось первому узнать, какая будет задача их эскадрилье в такой ясный, солнечный день. Сам он, конечно, рвался за линию фронта. Ему казалось, что пора гнать бошей из Белоруссии, Польши, протаранить фатерлянд до самых границ Франции. Явиться в Париж с востока. С победоносного русского фронта!
Как удержаться и быть спокойным при таких мыслях? Марсель весело засвистел.
Он так увлекся, что не заметил, как к нему подошел старшина эскадрильи.
- Товарищ лейтенант, вам письмо,- подал треугольник, на рожке которого синими чернилами был нарисован цветок.
- Письмо? Мне?
Марсель повертел треугольник в руках, посмотрел сквозь него на солнце и пустился в пляс перед старшиной. Этому он научился от русских. Сел на скамейку, развернул треугольник.
"Марсель, mon ami!
Я очень рада, что Вы сдержали слово и написали мне письмо. Вы очень хорошо описываете деревню, в которой живете, цветущие сады. То, что Вам нравится наша белорусская природа, мне приятно. Тут я родилась, тут я выросла...
Поверьте, если бы Вы в мирное время попали в мой родной город Гомель, что стоит на реке Сож, да пошли вечерком по берегу, увидали б, как в синих туманах засыпают луга, когда светит полная луна, услыхали б, как поют соловьи...
И тогда сказали бы, что это Ницца!
Наш край - чудесный край.
Вы спрашиваете про службу, работу. Моя служба хлопотная, а работа мужская, не женская. Что поделаешь? Меня заставили этим заниматься фашисты, как и Вас они заставили покинуть Францию и приехать воевать на наш фронт.
Я не жалуюсь. Во время войны всем трудно, особенно вам, летчикам. В вас же стреляют из пушек, строчат из пулеметов. На бумаге всего не скажешь, о чем хотелось бы, да к тому же я не умею хорошо писать. Интересно все-таки было бы с вами увидеться, поговорить. Перестаньте над нами летать головою вниз. Я очень прошу. Обещайте мне, потому что я страшно волнуюсь. Лучше всего, возвращаясь с боевого задания, заверните к нам когда-нибудь. Пока механики заправят Ваш самолет, мы поговорим. Так? Пишите мне чаще. А лучше всего - прилетайте.