- Еще что рассказывали?
Синявский усмехнулся:
- Говорили, будто при штабе воздушной армии завелись рысаки...
Седые брови генерала сошлись на переносье. Видно, не ожидал услышать такую новость.
Синявский, казалось, не заметил этого.
- Поправлять надо, если люди забыли, где находятся, - сказал он.
- Да, надо поправлять, - согласился генерал.
5
После построения полка Рыбакову прямо на стоянку принесли письмо и посылку. Лейтенант подержал ее на руках, прикидывая, много ли она весит, и пошел в эскадрильскую землянку.
- Откуда оказия? - Степанов отодвинул карты на край стола.
- С Кубани...
- Ставь на стол, посмотрим.
Рыбаков поставил ящик на край стола. Разорвал конверт, прочитал письмо и, сунув его в карман, быстро обвел взглядом землянку, не зная, чем бы подцепить крышку посылки. Васильев услужливо выхватил из чехла и подал трофейный тесак. Взвизгнули гвозди, зашуршала бумага, потом из ящика вылезли стружки.
- О! - не удержался Степанов, увидев в руках Рыбакова бутылку. - Хлопцы, сюда! - крикнул летчикам, которые сидели в углу землянки, изучая карту района боевых действий.
- Тихо!.. - Рыбаков вынул еще две бутылки. Вокруг собрались летчики.
Степанов прикинул, что из всего этого можно будет сделать, но молчал - хотел увидеть, что еще окажется в ящике. Поворошив стружки, Рыбаков извлек мешочек, развязал его.
- Тыквенные семечки! Налетай!
К мешочку дружно потянулись руки, а Рыбаков, кинув под нары пустой ящик, сказал:
- Должно быть хорошее вино,- и собрался тесаком извлечь пробку.
- Накладываю вето,- Степанов отвел в сторону тесак.- Совет старших решит, что делать с вином.
- Правильно,- подался вперед Васильев.- Решит совет старших летчиков.
- Не старших летчиков, а старших в эскадрилье,- сказал Степанов.
- Есть! - Васильев отступил назад.
- Хороший человек твой батька, - сказал Гетманский, лузгая семечки. - Будешь писать письмо - привет ему от всей нашей эскадрильи, первой, будущей гвардейской...
- Хлопцы, это вино двенадцатилетней выдержки...
Хлопцы смеялись и не заметили, как в землянку вошел Мохарт.
- Эт-то что? - пробасил он, оглядывая летчиков. - Днем, на аэродроме, вино... бутылками?
- Дар кубанских виноградников, - доложил Степанов.
- Так точно, товарищ капитан, - подтвердил Рыбаков. - Батька и семечек прислал. Угощайтесь.
- Артисты! - Мохарт взял из мешочка горсть семечек. - Давно не видел таких...
- Как сказал бы наш доктор, семечки - суть отродие тыквы. А вот что касается вина, то мы с вами должны решить, что с ним делать. Предлагаю вечером собраться у меня. Тепло, уютно. Почему? Это всем известно, - Степанов глянул на командира эскадрильи. - Чья эскадрилья получила сегодня больше наград? Наша! Нужно отметить?
- Нужно, - согласился Мохарт.
Вечером летчики первой эскадрильи собрались в хате, где квартировал Степанов. Это была обыкновенная крестьянская хата, сложенная из круглых, цвета воска, бревен. Окна наглухо завешены черной бумагой. Над столом на проволоке - лампа. Возле печки - две солдатские койки. Одна Степанова, другая Кривохижа.
Вдоль стены протянулась широкая, тоже воскового цвета, лавка. На ней стояли баян и патефон.
Хозяйки не было. Она ушла к дочке на другой конец села.
За столом над шахматной доской склонился Степанов. На плечах у него блестели новенькие погоны, на груди, выше орденов и медалей, искрилась Золотая Звезда.
Против него сидел другой командир звена, Юзик Русакович, тоже старший лейтенант. Лицо у него круглое, нос прямой, с едва заметной горбинкой; красивые глаза его, казалось, всегда смеялись. Осторожный, рассудительный на земле, Русакович в воздухе, наоборот, отличался беззаветной храбростью и дерзостью. Орденов и медалей у него было не меньше, чем у Степанова.
За спиной Русаковича стоял Гетманский. Рослый, красивый. Тонкие черты лица, кудрявый чуб, руки сложены на груди. В истребительную авиацию он пришел со второго курса математического факультета университета. Со скрытым интересом наблюдал за Степановым, хотел ему что-то сказать, опустил даже руки, а потом заложил их за спину и только покачал головой. Для него уже было ясно, чем кончится партия - и он пошел к двери, где стояли Рыбаков и Петровский..
- Как там? - вскинул брови Петровский. Гетманский равнодушно махнул рукой. Русакович встал и сделал последний ход.
- А Васильева нет,- сказал Степанов.
- Заблудился меж землянок.
- Слишком хорошо знает район, - усмехнулся Степанов и, выйдя из-за стола, взял баян, закинул ремни за плечи.
За окнами послышался смех, у крыльца заскрипел снег, и вскоре затопали в сенцах. Дверь приоткрылась, в хату клубами ворвался холод, однако никто не заходил. Потом сразу, как по команде, порог переступили оружейницы. Четверо своих и одна из соседней эскадрильи. Двери за ними закрыл Васильев.
- Милости просим! - широким жестом пригласил Степанов.
Поставив баян, поклонился Ане Востриковой. Раздевшись, она бросила ему на руки шинель. Сама осталась в красивом черном платье. Повернулась на одной ноге и быстро присела на лавку. Развернула сверток, извлекла из него модные туфли. Поставила на пол.
- Подружки! Гулять так гулять! - крикнула весело. Сняв кирзовые сапоги, сунула их под лавку и, надев туфли, притопнула каблуками.
- Матвей Иванович, что сначала? - спросила, увидев в руках Васильева патефонную пластинку.
- Вальс Штрауса...
В тишине зашипела пластинка, и наконец полилась музыка. В хате стало как будто просторнее. Анины подружки, стоя в углу, скромно прихорашивались, поправляли погоны, одергивали гимнастерки, а сама она подошла к Васильеву и положила руку ему на плечо.
- Давно не танцевала, - улыбнулась Аня.
Все расступились, образовав круг. Уставились на Аню, будто не видели ее днем на стоянках в валенках и замасленной технической куртке.
Степанов подошел к Кате, поклонился. За ними в круг выходили пара за парой. Кому из летчиков не хватило девчат, танцевали друг с другом, оставив возле патефона одного Гетманского.
Степанов любил и умел танцевать. Пройдя несколько раз по кругу, он понял, что его партнерша тоже не новичок в этом деле. На ее гладком, смуглом лице проступил тонкий румянец, из-под черных ресниц поблескивали горячие глаза. Она поглядывала на подружек, как бы подбадривая их.
Подстриженная под мальчика Ольга Донцова, лаборантка с Ярославского завода, не сводила глаз с Рыбакова и все что-то говорила ему.
"Не наговорились на аэродроме", - подумала Катя и перевела взгляд на Лелю Винарскую, свою землячку. Она нравилась Кате. Их пути в армии были похожи. Дочь гомельского железнодорожника, Леля окончила первый курс института иностранных языков в Москве, приехала домой и могла бы вместе с родителями эвакуироваться на восток. Еще было время. Но отказалась, вступила в истребительный комсомольский батальон. Когда немцы ворвались в город, ее схватили вместе с другими женщинами на углу улицы и загнали в подвал. В темноте ей удалось незаметно вылезти через окно, потом два месяца она шла на восток, пока не перешла линию фронта.
Когда в полку узнали, что она студентка института иностранных языков, не давали проходу, просили сказать что-нибудь по-французски. И она охотно говорила, даже иногда пела песни. Почему-то хлопцам больше всего понравилось "s’il vous plait" - силь ву пле - "пожалуйста". Механики хохотали, а потом так стали звать и ее, Лелю, - Сильвупле.
Теперь все были веселы и возбуждены. Даже, казалось, похорошели. А она, Катя? Пришла сюда за компанию, потому что не смогла отказаться, а на душе было тяжело. Это же такие хлопцы собрались, умные, храбрые, красивые, танцуют себе, как ни в чем не бывало, а завтра полетят, и кто знает... Какой летчик был лейтенант Петров! Душа компании! И вот уже не слышно его звонкого голоса, его игры на баяне, а сердце сжимает страшная боль...
- Как жизнь, Алеша? - спросила она Степанова.
- Жизнь летчика, Катя, как детская рубашка. И короткая, и... - усмехнулся Степанов. - Но я не горюю. И тебе не советую. Одного жалко - нет сейчас с нами Ивана. Вон его кровать, поближе к печке. Брат-белорус боится холода.
- Не знала...
- Надо знать, - подмигнул Степанов.
Катя вспомнила, как ходила в госпиталь, и затосковала еще пуще. Степанов заметил это.
- Кривохиж хороший парень, - сказал он. - Не слушай, что болтают о нем. Даже меня не слушай. Каждый из нас хоть немного, а завистник. Сама гляди, не маленькая.
От его слов на душе стало как-то спокойнее. "Не все ты знаешь, Степанов", - подумала она.
- С тобой легко танцевать, - сказал Степанов, когда музыка стихла. - Веселись, Катя!
Взял с лавки баян. Широко растянул меха, запел:
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно.
Катя отошла к стене, и, разглядывая фотографии в дубовой рамке, тоже запела. Голос ее слился с мужскими голосами. Без Кривохижа ей скучно, тяжело, однако неизвестно теперь, как бы оно было, если бы он был здесь.
Задумалась, прикусив губу.
Музыка неожиданно оборвалась. Катя оглянулась. На пороге стоял капитан Мохарт.
- Добрый вечер,- поздоровался он.- Поете?
- Поем, товарищ капитан, - Степанов подошел к нему.- Ждем вас.
- Немного задержался...
Степанов поставил баян на лавку.
- Подать скатерть-самобранку! - приказал Рыбакову.
Рыбаков выбежал в сенцы. За ним пошли летчики, девчата. Помогли внести все то, что приготовили в летной столовой и припрятали в хозяйском шкафу. Подоспел со свертком и адъютант Пшеничкин.
- Готово! - доложил Степанов Мохарту. - Можно на чинать.
- Прошу за стол, - сказал Мохарт.
Капитана посадили в красном углу. Рядом с ним заняли места командиры звеньев - Русакович и Степанов. Дальше вперемешку с летчиками сели девчата. Не хватило места адъютанту, однако ему было не привыкать. Он остался на ногах.