– Почему ты молчишь? – спросил ее Егор севшим голосом: горло сдавил спазм боли и отчаяния. – Пожалуйста, сопротивляйся. Или хотя бы рыдай.
– Я мясо, – тихо ответила Татьяна. – Всегда была им. Мясо покорно и всегда принимает право господ нарезать его на кусочки.
Старик стоял левее него. Егор смерил расстояние и опуская топор чуть отклонился и развернувшись всем корпусом вонзил нож в его грудь. Чавкнула хлипкая плоть, хрустнули раздробленные кости. Не останавливаясь, он выдернул широкое лезвие и нанес второй удар уже в область шеи.
Голова старика дернулась и откинулась на спину, повиснув на не до конца перебитых позвонках. Женщина, называвшая его своим братом, взвизгнула и подхватила дергающееся в предсмертном танце тело. Хлещущая из порванной аорты кровь забрызгала ее лицо – будто натянула на нее красную маску.
Официант бросил Татьяну и отошел на несколько шагов. Девушка распрямилась ошарашено озираясь.
– Беги, – крикнул ей Егор. – Беги я задержу их!
Она спрыгнула со сцены и скрылась за дверью.
Толпа впервые за все время безмолвствовала. Мясник стоял у сцены со спокойным и равнодушным видом. Официант Павел, скрылся в тени портьеры. Его новоявленная сестра бережно положила тело отца и обернула к Егору заплаканное лицо.
– Ты сделал это, братик, – сказала она и улыбнулась ему сквозь слезы. – Всё-таки сделал. Убил своего отца.
– Ты сама говорила мне, сестрица, что в мире нет предопределённых дорог.
– Я лгала, – она обняла его и прижала к себе. – А ты поверил, дурашка?
– Ты о чем?
Она поправила сбившееся красное платье, переливавшееся блестками в свете огромной люстры, и крикнула в микрофон.
– Отец умер! Да здравствует отец!
10
Татьяна брела в темноте по улице, огибающей Гольяновский пруд. Моросил нескончаемый дождь. Огни жилых домов остались за спиной, растворившись в ночном тумане. Редкие фонари походили на толстощекие одуванчики с наклонностями нарциссов. Согнувшись над лужами, они любовались своими отражениями и недовольно покачивались, когда отражения раскалывались и разлетались брызгами из-под ног девушки.
Она пыталась вспомнить, что произошло с ней в метро и понять, как она оказалась так далеко от дома, но в ее сознании не было ничего кроме звенящей и гулкой пустоты. Внутри, затмевая взор, искажая и искривляя пространство, пульсировала одна единственная мысль – яркая, мигающая, будто неоновая вывеска показавшегося впереди ресторана кавказкой кухни.
Эта мысль была: Я – ПОКОРНОЕ МЯСО.
11
Он вошел в первый вагон последнего ночного поезда и, сев напротив дверей, поставил саквояж себе на колени. Два подростка оторвавшись от «айфонов» с кривыми ухмылками оглядели его черный простой костюм и бритый череп. Склонив головы, они заговорщицки зашептались, время от времени издавая короткие смешки и косясь в его сторону.
Проходящая по пустой платформе молодая женщина, с волосами, убранными в неопрятный пучок, бросила на него быстрый взгляд и чуть заметно кивнула; почти в тот же момент во внутреннем кармане завибрировал мобильный телефон.
Егор прочел короткое сообщение, состоящее из двух слов. Увидев его старую кнопочную «нокию» подростки захихикали уже не таясь. У них не было никакого почтения к старшим, как и у всего поколения, не заставшего голода и разрухи. Их нежные пальчики нажимали на сенсорные экраны гаджетов, оставляя жирные следы, но их жизни пройдут бесследно и уже завтра о них никто не вспомнит.
Так ли уж это важно?
Для них – нет.
А если так, то разве кто-то сможет меня укорить? Как говориться: suum cuique tribuito – каждому свое воздавайте.
Двери вагона сомкнулись.
Открыв чемодан, Егор извлек из него любимый нож для разделки свиных туш.