СТРАННЫЙ РАЗГОВОР В ЧУЛАНЕ
Разные люди могли прийти к Аркадию в это утро.
Мог пожаловать Фима Кисиль. Аркадий почему-то верил в это.
Мог явиться связной. Такая возможность вовсе не исключалась. Аркадий был предупрежден на этот счет и знал, что нужно делать. Еще вечером он поставил на подоконник стеклянную банку с цветами и всю ночь спал с открытым окном…
Но Женьку Румянцеву он, конечно, не ждал.
Последние дни он вообще не вспоминал Женьку — не до этого было.
А именно Женька сейчас бежала по пустырю от трамвайной остановки. Она спешила к Юкову — в этом не могло быть сомнения. Рука Аркадия потянулась к банке с цветами… и остановилась на полпути.
«Черт возьми! Неужели?!» — мелькнуло у Аркадия.
Все могло быть. Аркадия учили не удивляться.
Он аккуратно застелил постель своим серым суконным одеялом и лег на него, заложив ладони под затылок. Так он решил встретить Женьку. Он волновался.
«Отец еще спит. Хорошо!» — подумал он.
В чулан заглянула мать.
— Аркаша, к тебе пришли.
Аркадий потянулся на постели, и в это время Женька открыла дверь чулана.
Аркадий сразу же поднялся и посмотрел прямо в Женькины глаза.
В Женькиных глазах была тревожная радость.
— Аркадий! — порывисто проговорила Румянцева. — Только ты один можешь мне помочь! Где Саша? Ты видел его?
Аркадий приготовился услышать совсем не это. Связная? Что за дурацкая мысль пришла ему в голову, в самом деле! Женька — связная?..
— Ты хотя бы поздоровалась, что ли…
— Ах! — воскликнула Женя и протянула руку. — Я уверена, что ты видел Сашу!
— Видел, — сказал Аркадий, усмехаясь и заглядывая в окно, — под Валдайском. Только ведь это было давно. А он что, не вернулся?
Женя, сразу обессилев, смирившись с судьбой, опустилась на табуретку.
— А я была так уверена, что ты поможешь мне, — упавшим голосом сказала она.
Аркадий встал с постели и, взяв с подоконника банку, понюхал цветы — это были астры. Он вчера вечером нарвал их в соседнем, уже давно никем не охраняемом саду.
— Нет, напрасно надеялась, — сказал Аркадий и поставил банку с цветами на колченогий столик.
Женя не обратила на это внимания.
— Теперь я почти уверена: он ушел в армию, — прошептала она и вдруг спросила: — А почему ты не ушел, Аркадий?
Только и не хватало ему этих вопросов!
Женька пришла явно не вовремя. Надо было поскорее выпроводить ее. Он мог, конечно, просто выгнать ее. У него хватило бы силы воли. Ведь предстояло гораздо худшее. Предстояло «предать» всех своих, в том числе и Женьку, «предать» клятву — даже думать об этом страшно! Женька ведь не сегодня-завтра узнает все, и поэтому он, конечно же, может не стесняться.
Но Женька была дорога ему почти так же, как и Соня. Он знал, как ей трудно. Сашка не вернулся, а она осталась. Наверное, из-за него не эвакуировалась. Только что она будет делать в городе?
Во всяком случае, времени для размышлений у Аркадия не было. Женька должна была уйти как можно скорее. И Аркадий на глазах у Женьки лег на кровать и снова заложил руки за голову. Да, он волновался.
— Ты что лежишь при мне? — воскликнула Женя.
— А ты что бегаешь? — спокойно спросил Аркадий.
— Ты так и не ответил: почему не ушел в армию?
«Черт возьми! — подумал Аркадий. — Все-таки придется ее попросить…»
У него не хватило совести с вызывающим бесстыдством валяться на кровати, и он встал.
— Разве ты не знаешь, что я пытался? — со злостью спросил он. — Так не взяли! Не гожусь… не достоин, видно.
Женька знала, вспомнила.
— Да, да, — сказала она. — Что же нам делать, Аркадий? Как жить?!
— Не знаю…
— Аркадий! — пылко сказала Женя. — Мы должны бороться! Мы обязаны уничтожать фашистов! Давай организуем группу.
«Как ее выгнать?» — с раздражением думал Аркадий.
— Это какую группу?
— Подпольную! — выпалила Женя.
Конечно же, это было смешно! Женька — организатор подпольной группы!..
— Да ты погляди на себя! — сказал Аркадий.
Женька подумала, что у нее что-то не в порядке.
— Ты же красавица! — рассеял ее стыдливые сомнения Аркадий. — Достанешься какому-нибудь офицеру.
— Лучше умру! — воскликнула Женя.
— Поздно будет, — безжалостно сказал Аркадий. — Мой совет тебе: если уж не уехала, так спрячься. Спрячься! Поняла?
— Ни за что! — воскликнула Женя. — Я буду бороться!
— Дура и только.
— Ах, дура! — сказала Женька и вскочила с табуретки, как обожженная. — А ты что намерен делать? — с расстановкой спросила она.
— Работать устроюсь.
— Работать? Где работать? У немцев?! — ужаснулась Женя.
— Нет, у марсиан!
— Ах, какая я дура! — с горьким сожалением сказала Женя. — Зачем я пришла к тебе? Чтобы убедиться в том, каким ты стал… — Она не договорила. Видно, у нее не повернулся язык произнести невероятно обидное, уничижительное слово. Вместо этого она окинула взглядом Аркадиев чулан и спросила голосом прокурора: — Мне кажется, у тебя висел здесь портрет… Буденного, по-моему?
— Дундича.
— Да, Дундича!
— Мамка сняла.
— Мамка-а сняла? — протянула Женя.
— Мамка сняла, — повторил Аркадий.
— Ах, ма-амка сняла! — презрительно сказала Женя.
— Мамка сняла! — крикнул Аркадий, закипая.
— Ах, мамка сняла! — еще раз сказала Женя и, всхлипнув от переполнившей душу обиды, выскочила из чулана со слезами на глазах.
В соседней комнате, где спал отец, вдруг раздался пронзительный, ну чисто разбойничий свист, а затем отец, хохоча с подвыванием, закричал, как на зайца:
— Держи ее! Хватай ее!
Захлопали двери, зазвенело окно в чулане — и Аркадий почувствовал, с каким отчаянным страхом выскочила Женька на улицу. Она выскочила, как из логова, из вертепа. Высунув голову из чулана, Аркадий увидел отца. Откинувшись на подушку, он хохотал, и большой пухлый живот его трясся и вздувался, как опара,
— Эй, — сказал Аркадий, — заткни глотку.
Отец замолчал и угрюмо посмотрел на Аркадия.
— Ты что?..
— Заткни глотку, говорю! — сквозь зубы выдавил Аркадий и с силой захлопнул дверь чулана.
Он выглянул в окно.
Женька бежала не оглядываясь.
«Нельзя терять ее из виду, пропадет!» — решил Аркадий.
«Я — СТАРШАЯ!»
Грузовик, увезший на восток Соню, Бориса и раненых, скрылся в конце липовой аллеи.
Женя упала на землю и долго плакала.
А потом она прибежала домой и стала с отчаянием упрекать мать, что только из-за нее она осталась в городе и только она, мать, виновата в том, что судьба Жени сложилась так ужасно.
Но мать была уверена в обратном: хорошо сложилась судьба Жени, удачно. Никуда она не поехала. Ничего ей, разумеется, не грозит. Мать все твердила, что в восемнадцатом году, «тогда, в ту войну», ухаживал за ней один немецкий офицер, «культурный, благородный человек». «Он мне руки целовал», — говорила мать, а Женя затыкала уши, и ей казалось, что она возненавидела мать.
Но к вечеру Женя успокоилась.
Все-таки она осталась из-за Саши — в этом она была твердо убеждена.
Всю ночь над Барсучьей горой сверкали мертвенно-алые и ослепительные, как вспышки гигантских спичек, огни и доносились оттуда густые звуки разрывов.
Марья Ивановна и Женя долго не смыкали глаз. Наконец Женя уснула.
Проснувшись утром, она прислушалась.
Все было тихо. Мертвая тишина стояла над землей.
— Не стреляют? — с надеждой спросила Женя.
— Под утро перестали… Видно, разбили наших.
— А может, наши разбили? — воинственно возразила Женя.
У нее был бинокль, еще в детстве подаренный отцом. С этим биноклем она влезла на чердак, а оттуда через окно на крышу. С крыши хорошо были видны далекие луга за городом и крутые кряжи Барсучьей горы.
Женя навела бинокль — и не поверила своим глазам. Утреннее солнце освещало гору. Вершина ее молодо зеленела — как вчера и месяц назад. Словно не грохотал бой на горе, словно никогда не гуляла в этих местах война!..
Зеленая, ярко освещенная солнцем вершина горы, голубое небо, тишина над городом, которая теперь была скорее убаюкивающая, чем тревожная, воодушевили Женю. Она вдруг поверила, что еще не случилось ничего страшного и что прежняя жизнь продолжается. А если она продолжается, жизнь, то почему бы Женьке не выйти на улицу, не сбегать в центр города?
«Сергей Иванович Нечаев! Горком!» — мелькнуло у нее, и она сразу же связала Нечаева и горком партии с Сашей. Сергей Иванович все должен знать, все знает он и о Саше.
— Мама, я иду в город! — объявила Женя.
— Не пущу! — выкрикнула Марья Ивановна, растопырив руки.
— Мама, — укоризненно сказала Женя. — Разве я маленькая? Разве я девочка?
«Ну конечно же, маленькая, ну конечно же, девочка!» — написано было в глазах матери, и глаза умоляли, глаза стояли на коленях перед Женей.
Но Женя была неумолима. Она прекрасно знала мать. Трусиха. Всего боится. Но Женя-то не может подражать ей. Она совсем другая, у нее посильнее характер!..
— Мне девятнадцатый год! — уверенно сказала Женя, и это, по ее мнению, был неотразимый аргумент.
— Ты скажи хоть… куда ты? — кинулась за дочерью Марья Ивановна.
— Исследую обстановку, — авторитетно заявила Женя.
До горкома было километра три — и на всем пути, везде, на всех улицах было пустынно. Жене попалось, наверное, человек пять, не больше. Было поразительно тихо. Над окраинами вздымались черно-бурые маслянистые столбы дыма, и запах его, едкий, как газ, густо тек над мертвыми улицами. Жизнь в городе притаилась за стенами, спряталась за оградами. Казалось, улицы уже никогда не забурлят нарядной человеческой толпой, не наполнятся свободным, праздничным гомоном…
Горком тоже словно вымер. Почти все окна двухэтажного дома были распахнуты настежь. Кое-где вился прозрачный голубоватый дымок: совсем недавно жгли в кабинетах бумаги. Женя с трепещущим сердцем прошла по коридорам первого и второго этажей, заглянула в несколько комнат. В одной она увидела забытую пишущую машинку, в другой — недопитый стакан крепко заваренного чая, в третьей — бросилась в глаза скомканная на диване простыня. В комнатах еще чувствовалось тепло человеческого дыхания, еще не развеял ветер, свободно гуляющий по всему зданию, пепла… Во дворе Женя нашла свежий окурок, он еще легонько дымился. А людей в этом прежде шумном, перенаселенном здании не было.
Женя постояла посредине двора, в душе надеясь, что кто-нибудь ее окликнет. Но все убито молчало…
Вот тогда-то, стремясь что-то узнать или хотя бы о чем-нибудь догадаться, Женя и решила наведаться к Аркадию Юкову.
…Она выскочила из домика Юковых, как ошпаренная. Значительная часть человечества лишилась в ту минуту Жениного уважения.
Кто он — Аркадий Юков? Предатель? Шкурник?.. Нет, этого Женя не могла сказать, это было бы слишком жестоко и непостижимо. Но, во всяком случае, Аркадий Юков не оправдал ее ожиданий. На той, не очень, правда, высокой, лестнице симпатий и уважений Аркадий стоял ниже… нет, значительно ниже Костика Павловского. Да уж что там, Костик выглядел героем, он занимал место чуть пониже Саши. А Саша, конечно, стоял на самой вершине лестницы, где-то рядом с летчиком Гастелло.
В тот момент, когда Женя выбежала из хатенки Юковых, немецкие войска уже вступили в город.
Они входили не с запада и даже не с юга, а с востока. Отряд мотоциклистов ворвался на Центральный проспект. За мотоциклистами двигалась колонна транспортеров с солдатами…
Минуя центральные улицы, Женя бежала домой, и ей казалось, что по пятам за ней с лязгом и грохотом стремительно несется вся фашистская армия.
— Евгения! — резким, рыдающим криком встретила ее мать. — Немцы входят, что ты делаешь!..
Окна в квартире были завешены простынями и одеялами, лишь кое-где в щелки пробивался робкий свет.
— Включите лампочку, мама, — устало сказала Женя.
— Какая лампочка! — всплеснула руками Марья Ивановна. — Электростанция не дает тока!
— Ах, да! — Женя помолчала и спросила: — Никто не приходил?
— Кто же может прийти?
Да, конечно, некому. Некому приходить. Саша? Но ведь он, разумеется, в армии.
«А я осталась!» — удрученно подумала Женя.
— Первые часы самые страшные, — сказала мать, зажигая на столе свечу. — Я знаю: когда они врываются, все могут позволить.
— Наши красноармейцы ничего себе не позволяют, — возразила Женя.
— Э-э, ты не знаешь, дочка! В гражданскую войну…
— Да что вы, мама, в гражданскую, в гражданскую! Тогда банды были.
— Банды всегда есть. И у всех, — сказала Марья Ивановна. — Люди везде одинаковы: в России, в Германии, в Америке.
— Советские люди выше! — резко сказала Женя.
— Одинаковые ростом, — махнула рукой мать.
— Почему вы так говорите? — с возмущением спросила Женя.
— Да я же сорок с лишним лет прожила.
— Ах, — воскликнула Женя с явным пренебрежением к опыту матери.
Но Марья Ивановна не обратила на этот пренебрежительный тон внимания. Хлопоча возле свечки (она была слишком тонкая и быстро плавилась), мать сказала:
— А завтра все утрясется, будет введена гражданская власть…
— Немецкая? — язвительно спросила Женя.
— Да уж не советская, — спокойно ответила Марья Ивановна, — коль немцы город заняли. Заняли бы наши немецкий город, тоже бы установили свою власть.
Логика была, конечно, убийственная!
«Волга впадает в Каспийское море!» — хотела крикнуть Женя, но вместо этого подошла к окну и сдернула одеяло.
— Евгения, ты что?..
— Я не боюсь ни немцев, ни их немецкой власти!
— Евгения!
— А вам-то чего бояться, мама? Ведь культурные люди, запад, цивилизация… костры, уничтожение евреев, концлагеря!
— Прекрати, Евгения!
— Нет, не прекращу, не прекращу! — крикнула Женя и сорвала одеяло со второго окна.
— Евгения! Кто здесь старшая!
— Я старшая! Я! Я! Я! — твердила Женя и срывала одеяла и простыни. В комнаты хлынул свет.
— Ты сумасшедшая! — прошептала мать. — Что ты делаешь?
— Костры, концлагеря, казни! — выкрикнула Женя. — Не хочу, чтобы было темно! Пусть будет светло! — Она помолчала и, прибавив с воодушевлением: — К черту! — скрылась в своей комнате.
Там у нее был свой мир — «островок Советской власти», как мысленно определила она. Над столом висел портрет Ленина, лежала на этажерке стопка книг: «Чапаев» Фурманова, «Танкер „Дербент“» Крымова, «Белеет парус одинокий» Катаева…
Женя была твердо убеждена, что никогда и ни за что она не снимет портрета, не сожжет хорошие советские книги. Особенно уверена она была в этом сейчас. Пусть в городе немцы, фашисты, она — советский человек! Она будет бороться!
После короткого победоносного сражения с матерью Женя села за свой столик, взяла дневник, в который не записывала уже месяца два, и записала: «С сегодняшнего дня я чувствую себя бойцом на боевом посту». Ей хотелось еще что-нибудь добавить, но, поразмыслив, она пришла к выводу, что и этого вполне достаточно для того, чтобы фашисты приговорили ее к смертной казни.
Дневник она решила на всякий случай спрятать.
Часа через два в ее комнату заглянула мать.
— Евгения, ты еще не ела сегодня… Я приготовила обед, — сказала она.
Женя встрепенулась.
— Да, правда!
— Но окна я все-таки завесила, — тихо добавила Марья Ивановна.
— Да какой же смысл? — удивилась Женя.
— Все-таки поспокойнее так…
Теперь Женя только улыбнулась. Бог с ней! Бывают у старых людей чудачества…
День прошел.
Прошла ночь.
Утром, пока Женя еще спала, Марья Ивановна сбегала к знакомой на соседнюю улицу и, вернувшись, оживленно сообщила дочери, что высшей гражданской властью в городе теперь будет не председатель городского Совета, а бургомистр, на эту должность немецкое командование назначило некоего Копецкого. Марья Ивановна с еще большим оживлением поведала дочери, что она знала до революции одного Копецкого, нет, даже двух Копецких — отца и сына, местных фабрикантов, и тот и другой были обаятельнейшими людьми, высоконравственными, особенно запомнился ей своими исключительными качествами сын, Виктор Копецкий, кажется… да, да, Виктор Сигизмундович Копецкий, молодой, элегантный…
— Если это тот Копецкий, нам с тобой бояться, нечего, — с воодушевлением закончила Марья Ивановна.
Женя поморщилась:
— Зачем вы все это выдумываете, мама? Фабриканты, Копецкие… Это просто смешно.
— Евгения, ты скоро поймешь, что ошибаешься.
В доме, где жила Женя, кроме семьи Румянцевых, осталось еще несколько семьей. После обеда к матери пришли соседки, сели в кружок и принялись рассуждать о том, как дальше жить и что их ждет при оккупации. Эти «бабские» разговоры Женя не переносила. Она закрылась в своей комнате, вытащила из-под матраца дневник (укромное местечко она подыскала для хранения своих тайн!) и решила записать еще кое-что.
Она уже обмакнула перо в чернильницу, когда раздался стук в стекло. Женя вскинула глаза: за окном стоял Саша Никитин.
ДРАГОЦЕННЫЙ ПОДАРОК
Женя увидела Сашу — и в ту же секунду вспомнился ей Аркадий Юков.
Было какое-то поразительное сходство между ними.
Только потом — сейчас ей было не до этого — она поняла, что и Аркадий и Саша играли непривычную, несвойственную им роль. И тот и другой прятался, выдавал себя не за того, кем был на самом деле.
Женя вскочила, испуганно охнув, выронила ручку, потом схватила ее, бросилась к двери, но не добежав, вернулась назад и припала лицом к стеклу.
— Саша! — крикнула она. — Саша! — Слезы покатились по ее лицу. Она провела по щекам ладонью, и фиолетовые полосы остались у нее на лбу, на носу и на подбородке: руки ее были в чернилах.
Широко улыбаясь, Саша сделал Жене нетерпеливый знак, означающий: «Впусти же меня!» И она поняла, бросилась к двери и опять вернулась, вспомнив, что у матери сидят соседки.
Видя ее растерянность, Саша показал руками, что нужно открыть окно. Женя вскочила на подоконник и стала отодвигать тугие шпингалеты. Рукоятка запора вырвалась из ее пальцев. Наконец окно распахнулось. Саша вовремя отпрянул, а то бы одна из створок ударила его. Оказывается, Саша висел за окном на локтях. Женя нагнулась, прошептала:
— Подожди, я спущу тебе стул!
— Не надо, — ответил Саша, — я вот так. — Он подтянулся на руках, сделал рывок и лег на подоконник грудью. — У тебя все в порядке?
— Все, все! Саша, где ты был? Почему ты так долго?.. Почему ты не заходил ко мне? Это же бессовестно… в самом деле! — быстро говорила Женя сквозь радостные слезы.
— Подожди. — Саша перебрался через подоконник. — Ух! — вздохнул он с облегчением. — Страшно боялся, что не застану тебя! Думал, эвакуировалась…
Женя хотела сказать, как она ждала его, как волновалась, как из-за него осталась в городе, но объяснять все это пришлось бы долго, а времени у нее сейчас не было ни секунды; она схватила Сашу за плечи и прижалась к нему.
— Ну что, Женька?.. — растерянно спросил Саша.
— Саша!
— Какие тут новости?
— Саша!
— Марья Ивановна… я слышу… как она?
— Саша! — в третий раз бессознательно прошептала Женя.
— Ты что-то пишешь здесь?.. — Он потянулся к дневнику, лежащему на столе.
— Не смей! — вдруг резко вскрикнула Женя и выхватила тетрадь из его рук. — Как тебе не стыдно!
— Что? — недоуменно спросил Саша. — Почему?
Женя отбросила тетрадь, с отчаянием топнула ногой.
— Стыдно! Бессовестно! Почему ты спрашиваешь какие-то глупые вещи? Почему ты меня не поцелуешь?
Саша беспомощно пожал плечами, оглянулся на окно и сказал:
— Ну, иди поцелую…
— Дурак! — воскликнула Женя. — Я тебя ненавижу! Сашка, мой милый! — Она повисла у Саши на плечах и ткнулась губами в его губы.
Саша крепко зажмурил глаза.
Встревоженная криком Жени, Марья Ивановна заглянула к дочери и увидела, что Никитин, неумело обняв Женю, целует ее в висок и в щеку. Марья Ивановна вскочила в комнату и захлопнула за собой дверь.
— Боже мой, Евгения!
— Мама, — деловито сказала Женя, — закройте дверь и выгоните этих… своих соседок.
— Евгения! Что ты делаешь? — с ужасом проговорила мать.
— Здравствуйте, Марья Ивановна! — запоздало поздоровался Саша,
— Выгоните, выгоните! — сердито сказала Женя, махнув матери рукой. — Разве вы не понимаете?..
Марья Ивановна выскочила вон, шепча не то молитву, не то проклятия.
— Целуй же, что ты! — требовательно сказала Женя.
— Мне кажется, надо закрыть окно.
— Ты — трус!
— Нет, я боюсь за тебя.
— Значит, ты не любишь меня.
— Наоборот. У тебя все лицо в чернилах.
— А ты похож на оборванца.
— Не вижу логики.
— Как замечательно, что ты вернулся!
— Мне показалось, что твоя мать не обрадовалась.
— Зато обрадовалась я, — прошептала Женя, поглаживая Сашино плечо. — Это ведь главное.
— Какие новюсти?
— Один ужас!
— Если бы поподробнее…
— Не торопись, я расскажу все. Ты пришел совсем?
— Я пришел, может быть, на один час.
— Нет, ни за что! Ты останешься.
— А если спросят: кто я, откуда?
— Ах, мой школьный товарищ!
— И телохранитель?
— Боже мой, у тебя пистолет!
— Я спрячу его под подушку, чтобы…
Саша протянул руку к подушке, но в этот миг распахнулась дверь, и на пороге снова появилась Марья Ивановна. Саша спрятал пистолет за спину.
— Александр! — сказала Марья Ивановна, сурово глядя на Никитина. — Что у тебя в руке?
— Сущие пустяки. — Саша улыбнулся, не теряя самообладания. — Маленький подарок Жене.
Марья Ивановна стремительно подошла к дочери и загородила ее своим телом.
— Александр! — строже и злее сказала она. — В этот дом с такими подарками не приходят.
— Мама, Саша пошутил.
— Молчи, Евгения! Я не знаю, как он очутился здесь, — Марья Ивановна метнула взгляд на распахнутое окно, — но я прошу его покинуть нас не этим путем, потому что честные люди приходят и уходят в дверь.
Женя вспыхнула:
— Как вас понять, мама?
— Он меня понял, — отрезала мать.
— Я понял вас, Марья Ивановна: вы меня выгоняете, — с растерянной улыбкой сказал Саша.
— Я хочу быть в стороне от политики и не желаю, чтобы Евгения занималась ею.
— Дудки! — воскликнула Женя. — Я комсомолка.
— Ты вчера была комсомолкой, а сегодня ты — простая русская девушка, — объявила Марья Ивановна.
— Сегодня я вдвойне комсомолка!
— Не губи меня, Евгения! Мое сердце не выдержит. Я ничего не имею против Александра, но его роль мне не нравится. Ты сама скоро поймешь, как это опасно. Это же самое я сказала бы и Александру, но вижу, что с ним разговаривать бесполезно.
— Вы правы, Марья Ивановна, бесполезно, — сказал Саша и спрятал пистолет в карман. Голос его чуть-чуть дрожал от гнева. — Вы говорите, что против меня ничего не имеете, а вы против оружия, которым можно убивать фашистов, так?
— В моем доме никогда не будет оружия.
— Будет, уверяю вас. Если не наше, то вражеское! — сказал Саша и грозно посмотрел на Женю.
«Я не ждал такого, Женя! Как нужно понимать это?» — спросил его взгляд.
— Будет наше! — ответила Женя.
— Будет так, как я скажу! — непреклонно заявила Марья Ивановна. — Через десять минут, Александр, я войду и провожу тебя до крыльца.
Марья Ивановна вышла.
— Прости меня, но твоя мать — предательница! — воскликнул Саша. Женя закрыла его рот ладонью.
— Что ты, просто она трусиха страшная!
— Я уйду сейчас же!
Женя что было сил прижалась к нему.
— Только со мной, — прошептала она.
Саша долго стоял молча, с замиранием сердца чувствуя, как Женя трется щекой о его плечо.
— Нам надо поговорить серьезно, — наконец сказал он. — Все-таки, сама понимаешь, я должен уйти… Я зашел посмотреть на тебя и договориться с тобой. Уйдешь ли ты от матери?
— От матери? — переспросила Женя. — Куда?
— Один товарищ… не буду называть его фамилии… предложил мне отправиться в Белые Горки. Там действует партизанский отряд. Но я решил по-иному… — И Саша рассказал Жене о клятве, которую пять друзей дали под Валдайском. — Мы не мальчишки, мы и сами можем уничтожать фашистов, — заключил он и спросил: — Ты пойдешь со мной к озеру?
— Пойду, Саша. Мне собираться?..
Саша задумался.
— Я быстро соберусь, — сказала Женя, заметив, что он колеблется.
— Дело не в этом, — поразмыслив, заговорил Саша. — Я, собственно… Дело в том, что я сам пока иду наугад, понимаешь? Ты обождешь дня +два — три+?
— Три дня! Так долго?
— Я еще должен узнать, что с мамой. — Саша в упор посмотрел на Женю. — Ты не знаешь?
— Она не погибла, нет! — уверенно ответила Женя. — Но где она, я не знаю. Наверное, эвакуировалась.
— Я тоже так думаю, — Саша вздохнул. — Значит, ты подождешь немного?
— Всегда буду ждать!
Саша порывисто обнял Женю и поцеловал в губы.
Минуту или две они стояли, прижавшись друг к другу.
Саша вдруг вспомнил сон в монастыре.
— Да, — сказал он и вынул из кармана сухую березовую щепку, похожую на кинжал с расколотой пополам рукояткой, — вот это я дарю тебе на память.
— А что это? — с недоумением спросила Женя, разглядывая странный подарок.
— Это моя смерть, — сказал Саша.
— Смерть! — Женя выронила щепку.
— Несостоявшаяся смерть. — Саша поднял свою березовую реликвию. — Она просвистела в каком-нибудь сантиметре от моего виска, когда разорвался снаряд. Старшина Батраков сказал… Ах, ты не знаешь старшину Батракова! Какой это прекрасный человек! — с восторгом произнес Саша.
— Да, я не знаю старшину Батракова, — тихо и грустно согласилась Женя. — Ты многое перенес…
— Многое. А эту щепку я уже дарил тебе — во сне. Я спал в монастыре, который был окружен немцами. Долго рассказывать…
— Да, ты многое перенес, — повторила Женя.
— Пустяки. Возьми эту щепку и храни, и пока она у тебя, я буду знать, что ничего со мной не случится, — полушутя заключил Саша.
Вошла Марья Ивановна.
— Десять минут прошло, Александр. — Она распахнула дверь, тем самым предлагая Никитину убираться восвояси.
— До свидания, Женя!
— Я провожу тебя.
— Я сама провожу его, Евгения.
— Мама, я провожу Сашу! — непреклонно заявила Женя. — Я, я, только я! — почти крикнула она, заметив, что мать собирается возражать.
— Хорошо, — прошептала Марья Ивановна и почти с ненавистью посмотрела на Сашу.
— Спасибо за гостеприимство, — сказал Саша и быстро вышел из комнаты. Женя бросилась за ним. На глазах у нее блестели слезы.
— Пойми меня, Александр! — вдогонку крикнула Марья Ивановна. — Я вынуждена!
В темном пустом коридоре Женя крепко обняла Сашу. Всхлипывая и давясь от рыданий, она зашептала: — Забудь все это, Саша, милый! Скоро я буду с тобой, только с тобой!
— Жди меня, я скоро приду.
Останься!..
— Не могу!
— Будь осторожен, Саша!
— Кого ты видела из наших? Павловского?..
— Аркадия Юкова.
— Он… что?.. Какое впечатление?
— Плохое, Саша.
— Неужели он предатель?
— Н-не думаю…
— Я пойду к нему и проверю. Если предатель — умрет первым!
— Как жестоко ты говоришь!
— Измена — самое страшное преступление. Измене нет оправдания.
— Помолчи.
— Как стучит твое сердце!
— Твое тоже.
— Ну, последний раз…
— Ты уже уходишь?!
— Пора.
— Останься! Останься на один день! — снова зашептала Женя, целуя Сашино лицо.
УТРЕННИЙ ГОСТЬ
Аркадия хорошо учили, но научить всему, конечно, не могли. Учителя его старались предугадать возможные осложнения, дали ему много советов, как выходить из затруднений, и все-таки всего не учли.
Не было учтено внезапное возвращение отца.
Не предполагалась неожиданная встреча Аркадия с Фимой Кисилем.
Никто не знал, что к Юкову вдруг заявится Женька Румянцева.
И уж, разумеется, не могло быть заранее известно, что Аркадия посетит один из влиятельнейших чиновников, на скорую руку испеченной оккупантами, марионеточной городской управы.
Утром — на следующий день после Женькиного визита — Аркадий встал и оделся поприличнее, но с намеком на то, что еще вчера представлял некую социальную опасность: козырек кепчонки на глаза, папироску за ухо и руки в карманы брюк. Власти громил и убийц был по душе всякий разбойничий вид. С таким видом Аркадий решил прогуляться по городу — людей посмотреть и себя показать.
— Ты куда пошел? — спросил его отец.
— Хлеб добывать.
— Ишь! — Афанасий Юков был приятно удивлен «лихим» видом сына. — Нам, случайно, не по пути?
Аркадий не ответил. Он еще не решил, какую позицию занять по отношению к отцу. Родитель еще не проявил себя. Сбежав с крыльца, Аркадий сразу остановился и почувствовал, как сдавилось и застучало с бешеной быстротой его сердце: от трамвайной остановки, празднично играя тросточкой, шел к домику Юкова Фима Кисиль, бывший сапожник, а теперь фигура Икс, некий таинственный столп нового фашистского порядка. Увидев Аркадия, он поднял тросточку и выписал ею в воздухе вензель — явный знак того, что преисполнен самых дружеских чувств и вообще истосковался по Аркадию. Отсалютовав, он ускорил шаг.
Аркадий двинулся ему навстречу. «Кланяться не буду, — решил он. — Не я к нему явился, а он ко мне».
Не доходя шагов десять, Фима остановился. Рыхлое лицо его расплылось в улыбке.
— А-а, Юков, здравствуй! — сказал он, снова салютуя тростью.
Юков подошел.
Фима протянул ему два пальца для пожатия.
Аркадий скользнул ладонью по пальцам Кисиля и, вцепившись в запястье, сжал его так, что Фима поморщился.
— Здравствуйте… — сказал Аркадий.
— Зови меня Германом Генриховичем. Герман Генрихович Шварц. Как тебе нравится? — Шварц взглянул на Юкова. — Я из русских немцев. Точнее, я почти русский. — Шварц снисходительно похлопал Юкова по плечу. — А в дальнейшем, — продолжал он, — жми только то, что тебе дают. Это закон. — Он засмеялся.
— Не учен я, — пробормотал Аркадий.
— Манеры приобретаются. Ты еще будешь у меня джентльменом. Знаешь, что такое джентльмен?
— Разбойник, по-моему.
— Ну и оболтус! — искренне изумился Шварц. — Чему тебя в школе учили? Джентльмен — это честный человек, запомни. И запомни другое: я выведу тебя в люди. Ты нашел своего покровителя.
— Спасибо…
— Герман Генрихович, — подсказал Шварц.
— Гер-р-ман Генр-рихович, — повторил Аркадий, словно тяжелый жернов со скрипом повернул.
— Привыкнешь, — снисходительно заметил Шварц. — Ну, показывай свои хоромы.
— Хату, что ли?
— Да, вижу, что не во дворце живешь. Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. Так, кажется?
Аркадий неопределенно пожал плечами. Он только сейчас догадался, что Фима в меру пьян.
«Радуется соб-бака. Ну, погоди!..» — неприязненно подумал он и чуть было не выдал себя.
— Ты что это кривишься? — нахмурился Шварц.
— Уж больно… обстановочка у меня бедняцкая, — быстро вывернулся Аркадий.
— Ничего, — успокоил Шварц, — обстановочка измениться может. Ну-с? — он потрогал тросточкой ветхие ступеньки крыльца и осторожно вошел в коридор.
Аркадий распахнул дверь в комнату.
— Пожалуйте, — плавно повел он рукой и даже сам удивился, как вышел у него этот подхалимский жест.
Вытянув тросточку, Шварц шагнул через порог. Навстречу ему с неприбранной кровати вскочил Афанасий Юков. Одной рукой он придерживал незастегнутые портки, другой поспешно приглаживал на голове всклокоченные волосы.
— Здравствуйте, господин! — низко поклонился он Шварцу.
— А, здравствуйте, здравствуйте! — Выбросив в сторону трость и подперев левой рукой бок, Шварц с интересом оглядывал Афанасия.
Поспешно застегивая пуговицы, Афанасий спросил:
— Чем могу служить, господин?..
— Кто? — обратился Шварц к Аркадию.
— Отец.
— Приятный человек! — сказал Шварц. Афанасий, справившись наконец-то с портками, еще раз поклонился. — Как в большевистской тюрьме? Не сладко? — спросил Шварц.
— Муки великие терпел, господин.
— Будешь помнить советскую власть, а?
— Да уж запомню!
— Прекрасно! Есть подходящая работа… как вас?
— Афанасий, господин.
— Афанасий… как?..
— Петрович, господин.
— Афанасий Петрович. Прекрасно! Адрес: Цветной бульвар, дом 50. Ну-с, — Шварц весело окинул взглядом комнату. — А где советские портретики?
— Не держим, — сказал Афанасий.
— А здесь? — Шварц тростью открыл дверь в чулан Аркадия. — Это твой кабинет, Аркадий?
— Спальня.
— Так-так. А портретик? Чей был здесь портретик? — указал Шварц на светлое пятно на стене.
— Дундич, — сказал Аркадий.
— Дундич? — переспросил Шварц. — Еврей?
— Югослав, по-моему.
— Ты уверен? Гм… А он, что?..
— Шашкой здорово владел, — сказал Аркадий. — Я в детстве увлекался.
— Ах, Дундич! Да, да, был такой разбойник. Я это смутно помню. Правильно сделал, что снял. Не тем героям подражать надо. Ну, а в смысле владения шашкой — это правильно. Нам теперь нужно хорошо владеть шашкой. — Шварц помолчал и многозначительно заключил: — Я пришел за тобой, Аркадий. Сам пришел, — подчеркнул он. — Есть серьезный разговор.
— Присаживайтесь. Начинайте.
— Не здесь. Дело серьезнее, чем ты думаешь. Пошли-ка!
ОБЛОМКИ СТАРОГО МИРА
Первое непредвиденное обстоятельство…
Провал или, может быть, счастливая удача?
Аркадий ехал в открытом автомобиле, которым управлял немецкий солдат — пожилой молчаливый человек в пилотке и зеленоватой, непривычной для глаз шинели. Шварц перекинулся с шофером +двумя — тремя+ фразами. Аркадий с трудом догадался, что Шварц сказал что-то о счастливой поездке.
Это для него, Фимы Кисиля, счастливая, а будет ли она счастливой для Аркадия?
Некоторое время Аркадий молчал, потом решил заговорить. Он твердо усвоил одно правило: вести себя как можно непринужденнее, молоть всяческую чепуху и вообще изображать парня недалекого и безобидного.
— А что это за машина, Герман Генрихович? — спросил он.
— В таких машинах ездят важные немецкие чины, — охотно ответил Шварц.
— Ишь ты! Авось и я сойду за начальника!
— Ты еще будешь меня благодарить.
— А какой вы теперь пост получили, если не секрет?
— Не секрет, — снисходительно улыбнулся Шварц. — В газете «Русское слово» сегодня напечатано, что я назначен помощником бургомистра города.
— Вот не подумал бы! — удивился Аркадий.
— Отчего же?
— Большой больно чин.
— Неужели ты думаешь, что я не достоин этого?
— Откуда мне знать. А бургомистром кто?
— Копецкий. Он был известен здесь до революции.
— Слыхал. Капиталист.
— Промышленник.
— Это одно и то же.
— Эх, Юков! — Шварц неодобрительно покачал головой. — Зараза и в тебя проникла! Понятия, привитые прежним строем, враждебны новому порядку, которого так жаждал русский народ.
«Жаждали разбойники как ты», — подумал Аркадий.
— Ты должен осмотрительнее выражаться. — продолжал Шварц. — Учти это.
— Но ведь я безо всякого…
— Я понимаю и даже ценю твою прямоту.
— Я говорю, что думаю, — прибавил Юков. — А вообще-то какое мне до всего этого дело! Не мешало бы только знать, куда мы едем? А то мне боязно.
— Ну, ты не трус, — Шварц засмеялся. — А едем мы в опасное место.
— В опасное? Говорите сразу, бить будут?
— За что тебя бить? Ты же ничего скрывать не будешь. Ну, вот мы и приехали. Узнаешь этот дом?
Аркадий прекрасно знал свой город. В этом здании он даже бывал раза два или три.
— Дворец пионеров, — сказал он.
— Бывший, — подчеркнул Шварц.
«И будущий» — мысленно прибавил Аркадий.
Возле входа в здание стоял немецкий солдат с автоматом на груди. Шварц показал ему какой-то жетон. Солдат услужливо распахнул дверь.
Следуя за Шварцем, Аркадий поднялся на второй этаж и вошел в комнату, где сидела и щелкала на машинке смазливая голубоглазая девица с ярко-красными ноготками. Шварц любезно поклонился ей.
— Кузьма Сергеевич у себя, фрейлейн Елена?
— В кабинете.
— Посиди здесь, — сказал Шварц Юкову.
Аркадий снял кепку и сунул ее в карман. Фрейлейн Елена презрительно посмотрела на него. Аркадий подвинул стул к ее столику и сел, бесцеремонно вытянув ноги.
— Вообще-то поздороваться надо, Юков, — заметила фрейлейн Елена.
— Слушай, Ленка, — сказал Аркадий, — что это за организация?
— Я вам не Ленка. — Девица передернула плечиками. — Понятно?
— Фрау Елена?
— Фрейлейн.
— Но ведь ты была замужем.
Ленка Лисицына, бывшая одноклассница Аркадия, вспыхнула и опустила глаза.
— А тебе не все равно? — прошептала она.
— Все равно, — согласился Аркадий. — Только ты не ответила на вопрос.
— Вот дурной! — с испугом прошептала Ленка. — Пришел, а не знаешь куда. Полиция здесь!
— Без тебя знаю, — соврал Аркадий.
— Чего же спрашиваешь?
— Спрашиваю, кто начальник?
— Дорош, Кузьма Сергеевич.
— Русский?
— Офицер белой армии.
— Значит, еще остались такие, — задумчиво произнес Аркадий.
— Может быть, тебе неизвестно, с кем ты пришел? — насмешливо спросила Ленка.
— Нет, известно. Помощник бургомистра, Герман Генрихович Шварц. Мы с ним давнишние друзья.
— Да ну!
— А ты не знала? — Аркадий встал и похлопал Ленку по плечу. — Держись за меня, не пропадешь.
Ленка жалостливо улыбнулась.
— Пожалуйста, Аркадий, — прошептала она, — не говори, что мой муж — советский летчик.
«Ах ты тварь!» — подумал Аркадий, а вслух проговорил:
— Не скажу, не бойся.
— Аркаша! — позвал Шварц, отворив дверь. — Топай сюда.
Аркадий подмигнул Ленке и не спеша направился в кабинет начальника полиции. За два шага до порога он услыхал басовитый голос:
— …неважно, что глуповат, был бы верен.
Кажется, речь шла о нем.
— Разрешите? — осведомился Аркадий, увидев немолодого плешивого человека, небрежно сидящего прямо на углу письменного стола. Лицо у него было дряблое, морщинистое, маленький нос красен и разрезан надвое шрамом. Под носом серели усики. Он был в рубашке с короткими рукавами. На столе лежала суконная, отороченная мехом куртка.
— Шагай, шагай, — добродушно сказал он.
— Да дверь захлопни, — добавил Шварц. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу.
— Кто таков? Доложи, — потребовал сидящий на столе, когда Аркадий затворил дверь. Это и был, разумеется, начальник полиции Кузьма Дорош.
Юков сказал, кто он.
— От-лично! — воскликнул Дорош. Он сел за стол, убрал куртку. — Присаживайся.
Аркадий опустился на стул возле двери.
— Герман Генрихович говорил о тебе много хорошего, Юков. Так это?
— А что ж, он меня хорошо знает.
Дорош захохотал, показав неровные зубы.
— Вплоть до мордобоя!
Аркадий увидел, как нахмурилось лицо Шварца, и, оценив обстановку, сказал:
— Не помню ничего такого.
Шварц поощрительно кивнул.
— Кузьма Сергеевич имеет в виду стычку возле школы, — сказал он, строго взглянув на Дороша. — Как по-русски говорится, слышал звон, да не знает, откуда он.
— Может, я перепутал что… — поспешно отступил Дорош.
— Перепутали, — смиренно подтвердил Аркадий и невольно почесал твердое ребро своей правой ладони.
Шварц заметил это и снова нахмурился.
— Между прочим, старому я не придаю значения. Переходите к делу, Кузьма Сергеевич.
— Ладно, — буркнул Дорош, изучая Аркадия своими цепкими, почти немигающими глазами. — Ты был в истребительном отряде. Что делал этот отряд?
— Да пустяками занимался: диверсантов ловил, — ответил Аркадий. — Вы же, Герман Генрихович, знаете…
— Да, да, знаю, — подтвердил Шварц. — Но все ли занимались пустяками?
— Разве мне доверяли? — усмехнулся Аркадий. — Они от меня быстро отделались. Картошку на кухне чистил. Но знаю, что отряд был большой, было, кажется, четыре взвода.
— Точно, четыре взвода, — подтвердил Шварц. — Никитин в каком был взводе?
— Никитин? — переспросил Аркадий.
«Они хотят знать, чем занимался Никитин и другие ребята, — мелькнуло у него. — Нет уж, извините, я ничего не знаю!»
Впрочем, он действительно не знал, почему Никитин и другие ребята жили в Белых Горках отдельной группой.
— Дай бог вспомнить, — Аркадий почесал затылок. — Знаю, что не в моем, а вот в каком?..
— Не он возглавлял отдельный отряд? Был такой отряд в батальоне? — в упор спросил Дорош.
Аркадий понял, что эти двое многое знают. Не напрасно же Фима приезжал в Белые Горки! Ему удалось-таки вынюхать кое-какие подробности.
— Ба! — воскликнул Аркадий. — Конечно, он возглавлял! Теперь я хорошо вспомнил: палатки этого отряда стояли отдельно.
— Чем же занимался Никитин? — спросил Дорош.
— Никого туда не пропускали, — вздохнул Аркадий. — Знал — сказал бы. Жалко, что не знаю! — Убедившись, что ему поверили, он добавил с невозмутимым видом: — Вы бы тогда меня спросили, Герман Генрихович. Легче было бы узнать.
Шварц усмехнулся:
— Тогда я ходил по острию кинжала.
— Сашка Никитин учился со мной в одном классе, — заметил Аркадий. — Другом моим считался.
— Он ярый комсомолец?
— Сверхидейный!
— Адрес, ты его знаешь? — продолжал спрашивать Дорош.
— Бесполезно, — сказал Шварц. — Развалины. А на стене написано вот это. — Он подал Дорошу бумажку.
Прочитав ее, начальник полиции буркнул:
— Пся крев!
— Его нет в городе, — сказал Аркадий. — По-моему, он в армии.
— Мы это уточним, — пробормотал Дорош. — Скажи, Юков, кто был в отряде Никитина? Понимаешь, нам нужен хотя бы один человек.
Аркадий опять поскреб затылок.
— Вот черт! — растерянно сказал он. — Дай бог памяти…
Шварц и Дорош с нескрываемым напряжением глядели на него. А Юков не знал, что ответить. Фамилии бойцов отделения Никитина ему были известны. Но разве он мог выдать своих товарищей! Нужно было что-то спешно придумать.
«Кто из них сейчас в городе?..»
«Бориса Щукина нет, это точно…»
«А Гречинекий, Сторман, Золотарев, Шатило?..»
«Если я назову хотя бы одного из них, они тотчас же кинутся по адресам, и тогда…»
— Ну, Юков?.. — нетерпеливо спросил Дорош, прервав лихорадочные раздумья Аркадия.
— Я помню одного… Борис Щукин, — сказал Аркадий. — Но он ранен и эвакуирован на восток. А вот…
«Ба! А что, если попробовать?.. — вдруг мелькнуло у него. — Кажется, выход найден».
— Но узнать фамилии легче легкого, — продолжал он, видя, что Шварц и Дорош грозно притихли. — Если вы нуждаетесь…
— Каким образом? Как? — разом встрепенулись они.
— У меня уйма знакомых. Побегаю денек-другой по городу — и фамилии будут у вас на столе. Не только я был в Белых Горках…
— Это идея! — воскликнул Шварц.
Но Дорош неуверенно произнес:
— Нельзя предавать огласке такое дело…
— Я же не дурак, — обиженно отозвался Аркадий. — Какое мне дело до Белых Горок? Мне надо узнать фамилии.
— Идея, идея! — подтвердил Шварц. — Молодец, Аркаша! Я тебе доверяю. Если выполнишь задание, тебя ждут большие почести.
— Выполню, — уверенно сказал Аркадий. — Дайте два дня сроку.
— Не много? — спросил Дорош.
— Сами понимаете, время какое…
— От-лично. Лопни, но держи фасон, п-понятно?
— Я сказал. Точка.
— Кто меня обманывает, я ставлю к стенке.
Аркадий недоуменно взглянул на Шварца.
— Зачем же так грубо, Кузьма Сергеевич? — заметил помощник бургомистра. — Мы с вами доверяем Юкову. — Он встал и торжественно произнес: — Итак, с сегодняшнего дня ты работаешь в полиции.
— В полиции? — переспросил Аркадий. — А жалованье? Сколько я буду получать?
— Во-первых, мы ценим идейных борцов за… — начал было Дорош.
— Но все-таки — жалованье? — весело перебил его Аркадий.
— Плата пропорциональна старанию, — заметил Шварц.
— Служи — не пожалеешь, — добавил Дорош. — И помни, что я сказал. У меня осечек не бывает.
Аркадий попрощался и вышел. Лицо его вспотело от напряжения.
Все это время, а разговор длился полчаса, Ленка Лисицына сидела как на иголках. И когда Аркадий показался из кабинета начальника полиции, она вскочила и вопросительно уставилась на него.
Аркадий был весел. Он ущипнул Ленку за плечо.
— Секретаршей работаешь? Кто устроил?
— По протекции. — Ленка опустила глаза. — Неужели господин помощник бургомистра твой хороший приятель?
— Я оказывал ему важные услуги.
— Аркадий, заходи ко мне в гости.
— Кто у тебя бывает?
— Девочки… Может быть, немецкие офицеры.
— Солидная компания. Зайду, если время выберу.
— Ты не забыл, что я просила?..
— Не беспокойся. И ты… Если что нужно будет, обращайся.
— Спасибо, Аркадий!
— Не за что. По-моему, мы теперь должны держаться друг за дружку.
БЫВШИЕ ОДНОКЛАССНИКИ
Саша прижался спиной к закопченной дымом стене, прячась за выступ полуразрушенного здания.
Сомнений быть не могло: в машине, рядом с немцем, ехал Аркадий Юков.
Он ехал в открытой немецкой машине, а за его спиной не торчали вражеские солдаты с автоматами.
Аркадий ехал не как пленник. Ясно было, что он добровольно сел в машину оккупантов.
Юков изменил! Он стал предателем!
Промчавшись мимо, машина свернула влево, за угол, шофер загородил своим массивным телом Аркадия, и это спасло Аркадию жизнь: не случись этого, Саша выстрелил бы ему в затылок.
Когда Саша добежал до угла, машина была уже далеко. Навстречу ей шли по тротуару немецкие офицеры в длинных шинелях и фуражках с блестящими козырьками. И Саша повернул назад: у Юкова ему теперь делать было нечего. У Саши оставалось часа два свободного времени. За город, к озеру Белому, удобнее пробираться вечером. Саша решил заглянуть к Костику Павловскому. Он пошел к Костику наугад, не зная, остался тот в городе или нет. А Костик остался.
Он попал, по его убеждению, в преглупейшее и претрагичнейшее положение. Он, Костик Павловский, активный комсомолец, сын известного в городе ответственного работника, сын прокурора города, человека, имеющего, как известно, много недругов, остался в оккупации! Костика и его мать забыли в суматохе. За ними никто не заехал. Они ждали двое суток, Софья Сергеевна бегала из учреждения в учреждение, бегала до тех пор, пока в город не вошли немцы. Никто не помог семье прокурора Павловского.
Три дня после ранения на крыше школы — Костик получил несколько ушибов и царапин — он пролежал в постели. В это время и решилась его судьба. Он встал с койки в тот день, когда немцы ворвались на Центральный проспект. Узнав от матери, что беда свершилась, Костик опустился на стул и сказал:
— Все!
Костик был совершенно уверен, что первым актом фашистского командования, как только оно, это командование, водворится в Чесменске, будет арест, а затем уничтожение его, Костика Павловского. Он был убежден, что в городе, оставленном Советской властью, — он — единственный советский человек, единственный комсомолец, единственный сын прокурора. А остальные — свои, советские — давно уже отправлены куда-нибудь в Куйбышев или еще дальше — в Ташкент, Самарканд, Алма-Ату…
…И вдруг открылась дверь, и на пороге появился Александр Никитин. Костик был поражен, как громом. Никитин явился к нему в какой-то странной одежде — и у него были глаза, в которых еще не потухла мрачная холодная ярость.
По правде сказать, Саша не ожидал, что застанет Костика. «Этот Павловский, наверное, давно в Ташкенте», — говорили ребята еще под Валдайском. А Костик сидел дома, в оккупированном немцами городе. Зная Костика, Саша мог бы счесть это обстоятельство подвигом — Павловский остался в оккупации. Но Костик тотчас же разрушил эту приятную для Саши версию. Костик заговорил, не сдержав терзающих его чувств:
— Сашка! И ты здесь?! За нами не прислали транспорт!
Подвиг оказался вынужденным. Собственно говоря, какой подвиг? Саша понял, что напрасно пришел к Павловскому. Но уж коли пришел — надо было говорить, выяснять, что-то советовать.
А Костик продолжал:
— Если и ты оказался в таком положении, это свинство вдвойне! Это совершенно непростительно!
— Нет, у меня другое положение, — сразу же уточнил позицию Саша. — Я не собирался уезжать, хотя, может быть, от меня это и не зависело…
— Что нас ждет здесь… Ты отдаешь себе отчет в этом? — возмущенно продолжал Костик. — Мы поставлены в положение, когда от нас не зависит…
— Не это самое страшное, — перебил его Саша. — Люди, которым мы верили, становятся изменниками — вот что ужасно.
— О ком ты говоришь?
— Он учился вместе с нами.
— Я догадываюсь…
— Да, ты прав, наверное. Это Юков.
— Черт возьми! — воскликнул Костик и, вскочив, посмотрел на Сашу с видом победителя. — Я давно знал, что он — подлый человек, но ты не верил, и это служило причиной наших размолвок. Вспомни, сколько раз я предупреждал тебя, что Юков — мерзавец! Тысячу раз, Сашка!
Костик явно преувеличивал свою прозорливость, но возражать Саша не стал. Костик действительно отзывался о Юкове плохо. Это обстоятельство могло бы сейчас сблизить их, и Саша многое простил бы Костику, но Костик, которого все время терзал страх, вернулся к старой теме.
— А теперь мы всецело зависим от таких подлых людей, которым не дорога ни Родина, ни дружба! — с отчаянием сказал он. — И нам грозит гибель. Я это предчувствую, но не вижу выхода, Нет, я решительно говорю тебе, Сашка: нас не ценили так, как мы… как наше… как следовало ценить нас, иначе мы не очутились бы в таком ужасном положении!
— Ты повторяешься, Костик, — прервал его Саша. — К сожалению, у меня нет времени… я взял бы с собой немного хлеба и пиджак… если у тебя найдется старый.
— Ты уходишь? Куда?
— Видишь ли…
— Понимаю! — с горечью в голосе сказал Костик. — Только я должен сидеть и ждать своей гибели!
«Взять с собой я его не могу, — подумал Саша, чувствуя, что никогда еще не испытывал такой острой неприязни к Костику. — Но помочь, хотя бы советом, обязан».
— Я иду туда, где гибель, наверное, ближе, — сухо сказал он. — Тебе же вовсе не обязательно ждать. Уходи, Костик, в деревню. У тебя, кажется, есть родственники в деревне.
Некоторое время Костик молчал, а потом воскликнул:
— Как эта мысль не пришла мне в голову!
— В деревне тебя никто не знает.
— Совершенно верно! Это выход! Спасибо, Сашка!
— В деревне ты переждешь, отсидишься.
— Верно, верно! — восклицал Костик, не чувствуя иронии в словах Никитина.
— Придут наши и тебя освободят.
Саша стоял и молча смотрел на развеселившегося воспрянувшего духом Костика. Он смотрел на него и думал, что Павловский сейчас чужд ему почти так же, как Юков. Юков предал добровольно, а этот может предать от страха. Зачем пришел он к Костику? Кто они? Разве друзья? Нет, бывшие одноклассники — и только.
Часы на стене ударили шесть раз.
Саша заторопился.
ПРОЩАНИЕ С ПАВЛОВСКИМ
Костик Павловский тоже хотел поскорее выбраться из города.
Саша отправился на север, Костик — на юг, Сашу вели гнев и ненависть, Костика — страх. Саша шел воевать, Костик — спасаться.
Если бы он, Костик, был Сашиным другом, Саша в глаза сказал бы все, что о нем думает. Он сказал бы, что Костик трус и дезертир. Но Костик окончательно стал чужд Саше — и Никитин ушел, унося с собой невысказанное презрение.
А нужно бы, нужно бы знать Костику те слова, которыми честные люди клеймят и откровенную и замаскированную подлость. Может быть, он очнулся бы. Может, проснулась бы в нем совесть…
Впрочем, вряд ли. Костик умел оправдывать любые свои поступки. Он оправдывал их с точки зрения человека, который стоит выше других, возвышается над окружающими. Он считал, что является редким исключением — и по способностям и, разумеется, в нравственном отношении. Он был ценнее других, потому что цену себе определял сам, считаясь только со своими правами и привычками.
…Деревня называлась Сосенками. В Сосенках жил племянник Савелия Петровича, «мужик», как звала его Софья Сергеевна. Это она пренебрежительно звала его мужиком. Очевидно, поэтому Павловские и не поддерживали с ним почти никаких отношений. Так, обменивались письмами раз в два года, да иногда племянник — Зиновий Павловский, заезжая в Чесменск по своим колхозным делам, забегал к дяде на часик-другой. Раньше Костик ни за что не поехал бы в Сосенки, ну, а теперь другое дело, теперь выбора не было — и Костик принялся собираться.
Софья Сергеевна нашла дорожный рюкзак с десятком всевозможных карманов. В этот рюкзак она уложила продукты, два шерстяных отреза, две пары ботинок, платья, белье для Костика и еще много разных вещей. Это были подарки — чтобы Костика хорошо приняли и оказывали ему всяческое уважение.
Деревня Сосенки находилась в тридцати пяти километрах от города. Это была глухая деревня, расположенная на краю леса, вдали от большаков. Дорогу Костик знал хорошо, потому что рядом с Сосенками, в сосновом бору, был известный в области пионерский лагерь. Костик часто ездил в этот лагерь. Однажды он прошел весь путь до лагеря пешком.
Главная опасность подстерегала Костика в городе, но ему повезло, он благополучно выбрался на окраину, миновал последние дома предместья и очутился на краю большого ровного поля, обрамленного вдали лесом. Поле было залито ярким светом заходящего солнца и все блестело, точно по нему были рассыпаны металлические стружки. Лес на краю его тоже посверкивал, и эта радужная картина вернула Костику ощущение свободы и радости жизни. Он вспомнил мучительные дни, проведенные дома, и замер от сладкого ожидания безопасной и счастливой жизни в деревне. Он представил себе, как будет жить в простой крестьянской избе, выполнять немудреную крестьянскую работу (он не представлял — какую) и ждать прихода своих. О том, что немцы могут заявиться в эту глухую деревню, в Сосенки, Костик не думал. Он был уверен, что на каждый населенный пункт фашистов не хватит. В газетах, перед самым отходом советских войск из Чесменска, он читал, что в некоторых районах Белоруссии, давно оставшихся за линией фронта, немцы еще не появлялись. Он надеялся, что и до глухой деревни, до этих Сосенок, не докатится ужасная волна немецкой оккупации.
С каждым шагом Костик все веселел, и когда поле осталось позади, он сбросил рюкзак, упал на лесной опушке в сухую черствую траву и громко, радостно засмеялся.
— Павловский! — вдруг крикнул кто-то совсем рядом.
Костик замер от страха и… увидел Марью Иосифовну. Она стояла метрах в трех, тоже с рюкзаком за плечами, и улыбалась. Костик тотчас же вскочил.
— Марья Иосифовна! — воскликнул он. — Какими судьбами?
— Теми же, — ответила учительница. — Ты уходишь из города?
— Конечно! Разве можно оставаться в аду?
— А твоя семья?
Костик несколькими словами обрисовал свое положение, не забыв упомянуть о гнуснейшей несправедливости по отношению к семье прокурора Павловского, а затем осведомился, в какую сторону направляется Марья Иосифовна.
Марья Иосифовна объяснила, что в одной из деревень живет ее подруга по институту.
— Я ведь еврейка, — сказала она и, помолчав немного, добавила: — Но я не уверена, осталась ли подруга в деревне…
— Ваше положение еще серьезнее, — вздохнул Костик. — Мои-то родичи, я знаю, на месте. Но одно меня радует: нам по дороге. Целый год вы, если так можно сказать, нянчили и пестовали меня, разрешите побеспокоиться о вас хотя бы эти несколько часов. Я не позволю вам нести рюкзак. Снимите, пожалуйста.
— Спасибо, Павловский, у тебя тоже порядочный груз…
— Нет, нет, прошу вас!
— Тебе же будет тяжело…
— Нисколечко. — Костик повесил рюкзак учительницы на одно плечо, свой на другое. — Отлично! Мне стало гораздо удобнее.
— Ты все такой же, Павловский, — улыбнулась Марья Иосифовна. — Я рада, что ты не унываешь. Лично я… потеряла спокойствие.
— Ну чего вы, все чепуха, — ласково отозвался Костик. — Образуется. Все образуется, Марья… нет, вы позволите называть вас просто Мусей?
— Что ж, ты уже взрослый человек, Павловский.
— Спасибо. Я всегда вас мысленно звал Мусей.
— Я на пять лет старше тебя, — смущенно отозвалась Марья Иосифовна.
— Хотел бы я быть в вашем возрасте! — воскликнул Костик. — Я сражался бы на фронте! А теперь вот…
— Тебе нужно поберечь себя, — сказала Марья Иосифовна. — Ты очень способный.
— Какие там особые способности! Так… пустяки.
— Такая скромность, конечно, похвальна, но…
— Тронулись, Мусенька? Уже смеркается.
Они пошли по извилистой дороге в глубь темного густого леса. Под ногами у них шуршали опавшие листья. Сумрак в лесу становился все плотнее.
— Хорошее слово — смеркается, — сказала Марья Иосифовна. — Я еще в классе замечала, Павловский, что у тебя богатый лексикон. Ты и Боря Щукин — два самых умных моих ученика.
— Щукин? — удивился Костик. — Это для меня открытие.
— Да, Щукин.
— Вы перепутали. Никитин, наверное?
— Нет, все-таки Щукин. Мне не очень нравился Никитин. По-моему, ему мешала излишняя самоуверенность. Он часто переоценивал свои силы и способности.
— Может быть, вы и правы, Мусенька.
— А тебе, кажется, нравилась Женя Румянцева?
— Нет, вы, — шутливо выпалил Костик и подумал, что трудный и опасный поход в Сосенки неожиданно превратился в увлекательную прогулку.
Однако два рюкзака с каждым шагом становились все тяжелее. Минут через пятнадцать окончательно стемнело. Лямки то и дело цеплялись за ветки кустов. По щекам Костика катился пот.
Между тем устала и Марья Иосифовна. Она дышала все тяжелее и тяжелее. Ветки кустарника мешали идти и ей. Наконец она не выдержала и взмолилась:
— Ох! Отдохнем, Павловский, я больше не могу!.. И она села на землю.
— Пожалуй, в самом деле отдохнуть пора, — пробормотал Костик и, сбросив рюкзаки, опустился рядом с учительницей.
Репутация его была спасена. А то ведь через одну-две минуты он взмолился бы первым.
— Ночью очень трудно идти, — как бы извиняясь, прошептала Марья Иосифовна.
— Да, особенно без привычки…
— А идти еще так далеко.
— Далековато.
— А что, если вы пойдете со мной? — неожиданно спросил Костик.
— К кому же я пойду?..
— К моим родственникам. Это идея! Я им расскажу, что вы — моя учительница. Они поймут.
— Ты серьезно, Павловский?
— Решено! Я не брошу вас на произвол судьбы.
— Я, конечно, очень благодарна, Павловский, но…
— Никаких «но»! Вы пойдете со мной.
— Спасибо, Костя, я… — растроганная Марья Иосифовна заплакала.
Отдохнув, они прошли в темноте еще несколько километров. И снова Марья Иосифовна взмолилась:
— Не могу, Костя, выбилась из сил…
Посовещавшись, они решили заночевать в лесу, под густым шатром елки. Кое-как устроившись, они уснули.
Рассвет был иссера-синий и холодный. Костик и Марья Иосифовна сильно продрогли. Но под елкой было все-таки теплее, чем под открытым белесым небом, и они долго сидели, прижавшись друг к другу, дожидаясь, когда взойдет солнце.
Наконец они выбрались на дорогу, оставив под елкой свои рюкзаки. Солнце только еще появилось над лесом, скупо обрызгав светом желтеющие березы.
Оставив Марью Иосифовну на обочине дороги, Костик пошел в лес за хворостом. Лес был чистый, редко-редко где валялся старый сухой сучок, и Костик бродил долго. Почти с пустыми руками он вышел на дорогу, там, где она круто поворачивала влево, и хотел было возвратиться к Марье Иосифовне, но вдруг расслышал колесный скрип и шаги лошадей. Костик замер и притаился за густым кустом.
Тотчас же показались лошади. Они тащили повозку. На повозке, болтая ногами, сидели два немца. Один был горбоносый, с пластырем на щеке, другой рыжий и, должно быть, очень длинный — он возвышался над горбоносым на целую голову.
«Мусенька, беги!» — хотел крикнуть Костик, но язык словно прирос к нёбу. Колени Костика задрожали и подогнулись, и Павловский стал медленно оседать на землю.
Повозка проехала, а Костик все сидел на корточках с хворостом в руках и не мог даже пошевелиться.
Чуть позже далеко закричала Марья Иосифовна. Вслед за этим раздались крики немцев.
— Костя! Костя! — кричала Марья Иосифовна, а Павловский, подгоняемый страхом, бежал прочь от этого умоляющего крика. Он бежал, не разбирая дороги, продираясь сквозь кусты, оставляя на сучках и шипах клочки одежды, Бежал минуту… две… три… кажется, целых полчаса. Выстрел за спиной подхлестнул его. Костик вскрикнул, словно стреляли по нему, бросился вправо, потом влево… У него уже не было сил бежать по густому буреломному лесу. Он зацепился за ствол березы и растянулся на серо-зеленом дурно пахнущем мху. Лежа ничком, он икал от страха и стонал. Стон перешел в рыдания. Костик плакал.
Но в конце концов он опомнился и опять вскочил. Над лесом шумел ветер. Качались, скрипели верхушки деревьев. Лес был наполнен громкими шорохами.
Костик не мог бежать — он просто шел, все прочь, все прочь от дороги. По лицу его текли слезы. Он сознавал, что низок, гадок, труслив, сознавал — и только. Впрочем, скоро эти самокритичные ощущения притупились. Гораздо сильнее был страх за свою жизнь. И этот страх гнал Костика все вперед, все вперед — без дорог, без рассуждений, без угрызения совести.