«ТИХИЕ ДОЛИНЫ…»
Самым ярым сторонником наикратчайшего пути был Гречинский. Озеро–Чесменск–Белые Горки — вот предельно сжато сформулированная им схема маршрута. «Три дня пути, убежден, что не больше, не быть мне вратарем!»
— Наверно, все-таки не быть, — сказал в ответ Борис и вместо радостной прямой линии провел по карте грустный полукруг. Получалось — в обход города, глухими проселочными дорогами, лесными тропами.
— Тоска зеленая! — вздохнул Гречинский.
— А если точнее, желто-зеленая. — Поправил его Семен Золотарев.
— Да, уж осень, ребята, — промолвил Борис, поглядев на березу, желтеющие листья которой сверкали на солнце, как монеты.
— Дожди пойдут, насморк подхватим, — уныло сказал Гречинский. — Лишние три дня дадут нам жизни! Пойдем напрямик, Борис. Мы ведь не трусы.
— А кто в этом сомневается? — улыбнулся Щукин. — Мы храбрые люди, понятное дело. Поэтому и должны прийти в Белые Горки благополучно.
— Тебя не переубедишь.
— Да, Лева.
— Почему мы ему подчиняемся? — удивлялся Лев, оставшись наедине с Семеном. — Не понимаю!
— Я сам не понимаю. Есть что-то в нем.
— Что-то есть, правда.
— В Сашке этого нет, а в нем есть.
— Правда, в Сашке нет.
— Сашка — храбрец. Он решает наотмашь.
— Сашка сочтет нас дезертирами.
— Борис думает иначе.
— Да, в Борисе что-то есть, — задумчиво повторил Гречинский.
Разговор этот происходил в тот день, когда Борис Щукин, не дождавшись возвращения Саши, повел отряд в Белые Горки. Борис решил передвигаться только ночью и ранним утром. Борис решил твердо — привести ребят в отряд Нечаева. Это приказ партизанского командования. Саша не захотел выполнить приказа — тем хуже для него.
Разместив отряд в овраге, Борис лег на землю и развернул карту. Пять отрезков в среднем по пятнадцать километров. На шестой день они будут в Белых Горках. Самые трудные участки, конечно, первые. Здесь людные дороги, надо держать ухо востро.
Подошла и прилегла рядом Соня.
— Что не спишь?
— Как нога, Боря? — не ответив, спросила она.
— Ничего. Временами бывают боли. Но сейчас хорошо, честное слово.
— Трудная у нас дорога?
— Опасность есть. Но на фронте труднее.
— Не выходит из головы Саша…
— У меня тоже, — сказал Борис.
— Не рано ли мы ушли?
— Мы ждали двое суток. Андрей Михайлович уверен, что мы уже на середине пути. — Борис помолчал и, снизив голос, спросил: — Может, ты осуждаешь меня?
— Нет, нет, — решительно прошептала Соня. — Я поддерживаю тебя. Меня раздражает самоуверенность Никитина, поэтому я и думаю о нем все время. Он испорчен, мне кажется, постоянным вниманием к его личности. Фамилия его звучала чаще, чем была в этом необходимость.
— Я с тобой согласен.
Сколько раз за последнее время произносили они — Борис и Соня — эту фразу! Почти всегда мнения их сходились. Борис спорил с Сашей, с Людой — с Соней же он всегда соглашался. И Соня всегда соглашалась с Борисом.
— Усни, усни, — ласково сказал Борис.
— Можно рядом? Люся не станет ревновать?
— Ну что ты!..
— Она очень ревнивая. Ты заметил?
— Да, я заметил, — улыбаясь, сказал Борис.
— Не думаю, что ревность можно считать положительной чертой характера. Тем более необоснованную ревность.
— Да, верно. Необоснованная ревность — это плохо. Ты спи, я еще поизучаю карту.
Борис смотрел на карту и гадал, что ждет их в этих лесах, густо усеянных оспинами болот, на берегах извилистых своенравных речек, на перекрестках полевых дорог, отмеченных топографами неприметным пунктиром.
Борис думал… но в то же время память его все возвращалась назад, к озеру Белому, к разговорам с Никитиным.
После ухода Фоменко Борис и Саша разговаривали еще раз. Саша упорно настаивал на своем плане, но Борис понимал, что этот план безрассуден. Примирить два взгляда было нельзя. Борис, скрепя сердце, согласился подождать, подумать сутки. Саша собирался в город. Он обещал вернуться в срок.
Но он не вернулся, и тогда Борис объявил отряду свое решение: уходить!
Ночью они подошли к Чесме, под утро переправились через реку на случайной лодке… и вот притаились на день в глухом овраге.
Метрах в семистах от оврага пролегала шоссейная дорога, связывающая Чесменск с Валдайском. Ее можно было перейти только ночью, в темноте.
Изучив карту, Борис свернул ее, спрятал в карман пиджака. Соня лежала, закрыв глаза, и спокойно, ровно дышала. Борис ласково улыбнулся ей, спящей, встал и взобрался по крутому склону наверх. Постояв минутку, он тихо пошел вдоль оврага, приглядываясь и прислушиваясь к лесу, почти вплотную окружавшему овраг.
Лес был светлый и прозрачный, словно одетый к празднику. То тут, то там кружились, порхали над оврагом желтые и пурпуровые листья, осыпая сверху мелкие зеленые кусты. Опавшая листва еще не звенела и не ломалась под ногами, как тонкая медь, она лишь мягко шелестела в низинках и неровностях почвы. Но Борис вдруг наткнулся взглядом на одинокую, почти голую березку, отчетливо обрисованную на фоне бледно-голубого неба, остановился и подумал, что не заметил, как прошло лето. Непонятная тревога охватила его. Он смотрел на березу, обронившую все свои листья, смотрел на листья, парящие в воздухе, — некоторые из них были ярки, как кровь, — и ощущал желание бежать куда-нибудь… лучше всего, конечно, в прошлое, в счастливое время, ценить которое он, оказывается, по-настоящему не умел.
«Что со мной?» — с беспокойством подумал Борис.
Тревога, тоска, одиночество… Да, одиночество! Он понял, что в такое время нельзя быть одному, и, круто повернувшись, пошел назад, к друзьям, к Людмиле, к Соне.
И когда спустился в овраг, почувствовал с радостным облегчением, как возвращаются к нему утраченные бодрость и уверенность.
В овраге кто-то пел. Борис замер, прислушался. Пели тихо, в четверть голоса. Это пела Соня.
Сначала Борис не разобрал слов. Завороженный грустным мотивом, он с улыбкой вслушивался в мелодию.
Песня кончилась. Борис сделал шаг, Соня снова запела.
И теперь Борис расслышал слова.
Соня пела так выразительно, проникновенно, что Борис вдруг увидел и эти горные вершины, чуть проступающие сквозь ночной мрак, и долины, освещенные бледной луной.
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
Последние строчки Соня повторила еще раз:
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
И мотив был грустный, и смысл песни не очень веселый, но пела Соня так, что Борис ощутил новый прилив бодрости. Не о последнем отдыхе, не о вечном успокоении она пела здесь, в диком овраге, а о долгожданном часе победы, о солдатском празднике после разгрома врага, о неминуемой гибели оккупантов.
Борис раздвинул ветки кустарника. Соня сидела на берегу ручья, текущего по дну оврага, и смотрела в светлый очажок[78], внутри которого медленно крутились желтые песчинки.
Услыхав шум ветвей, она подняла голову.
— Это ты?
— Почему не спишь? — спросил Борис.
— Думы, — сказала Соня. — Человек не песчинка, правда, Борис? Вот она крутится… крутится и все. Жизнь человека имеет большой смысл. И, по-моему, этот смысл — в борьбе за светлое будущее.
— За счастье всего человечества, как говорил Аркадий, — сказал Борис.
— Да. Борьба за счастье всего человечества.
— Об этом ты и пела сейчас, Соня? Что это за песня?
Соня улыбнулась.
— Солдатская песня, — сказала она.
— Солдатская, — подтвердил Борис. — Как ты верно выразила ее смысл!
— Это Гайдар выразил ее смысл, — сказала Соня. — Аркадий Петрович Гайдар.
— Теперь я вспомнил. «Судьба барабанщика»! — воскликнул Борис. — Помню… Идет отряд, устали бойцы. А командир говорит: «Собьем белых с перевала и отдохнем».
— Кто до утра, а кто и навеки, — прошептала Соня. — Там есть такая фраза.
— Но ведь ты пела не только о том, — напомнил Борис.
— Я пела не о том, — сказала Соня. — Я пела о жизни. Только о жизни! — страстно добавила она.
— И о победе.
— И о победе, — подтвердила Соня. — Нам нельзя умирать.
«Нам нельзя умирать», — мысленно повторил Борис, поглядел на Соню и поднял глаза вверх.
Он увидел облака между верхушек берез, и голубое нежное небо, и солнце, вечно сияющее над миром. И услыхал Борис вечный шум ветра в горькой осенней листве. Жизнь воодушевленно напоминала о себе звуками, красками, запахами.
И тогда, в овраге, Борис почувствовал, что и он, и Соня, и все живущие на земле — бессмертны.
ПАРТИЗАНЫ НЕЧАЕВА
В начале сентября — числа восьмого или девятого — на тихой пустынной улице дачного поселка Белые Горки появился молодой человек. Он вошел в поселок по дороге, ведущей из леса, и, быстро дойдя до третьего дома с левой стороны, постучался в калитку.
Это был Борис Щукин.
Улица называлась Интернациональной.
Интернациональная, 5 — это был адрес, указанный Андреем Михайловичем Фоменко.
Калитка легко распахнулась. Борис вошел во двор и огляделся. Дом как дом, ничего особенного. Верандочка с увядшей повителью. Свежевымытое крылечко, возле которого еще не просохла земля. Борис сделал несколько шагов к крыльцу и услыхал, как отворилась дверь.
— Хозяин! — позвал Борис.
…Вечером того же дня надежный человек привел маленький отряд Бориса Щукина к партизанскому посту на границе дремучего леса. Трудный шестидневный поход закончился.
В дороге заболел Коля Шатило. Одну ночь он шел с высокой температурой. День пролежал в бреду. Две ночи товарищи несли Колю на руках.
К концу пути все выбились из сил так, что засыпали на ходу. Дневной отдых был непродолжительным и нервным. В лесах еще шли короткие отрывистые бои. По дорогам рыскали немецкие мотоциклисты. Голод, бессонница и постоянное нервное напряжение истощили силы. К тому же начинались дожди, негде было прилечь.
Но все-таки мужество не изменило никому. Ребята, денно и нощно опекали девушек. Когда было особенно трудно — пели вполголоса.
…Горные вершины
Спят во тьме ночной.
Тихие долины
Полны свежей мглой, —
пела Соня, и песня эта, полюбившаяся всем, заставляла подымать головы. С песней шли буреломами и болотами.
…Подожди немного,
Отдохнешь и ты…
И вот, кажется, отдых совсем близко.
Группу Бориса Щукина встретили два парня в тужурках, с красными лентами на фуражках. Один из них долго и неторопливо расспрашивал Бориса: кто, откуда, как шли? Наконец он посовещался с товарищами и объявил:
— Ждите.
— Мы голодны, нам трудно ждать, — обиженно проговорил Гречинский. — Ведите нас в отряд.
— Прекратить! — сказал Борис.
Гречинский замолчал и отошел.
Парни переглянулись.
— Дисциплину, видно, соблюдаете, ребята, — с уважением сказал один из них.
— Без дисциплины нельзя, — сказал Борис. — Кстати, действительно, нам долго ждать?
— Нет. Сейчас смену встречать будем.
Стемнело.
Маленький отряд двигался по лесу. Люди шли цепочкой, не отставая друг от друга. Борис шел за молодым партизаном с красной лентой на фуражке. Сзади Лев и Семен поддерживали под руки Колю Шатило. Группу замыкал второй партизан.
Лес был глухой, молчаливый. Тропа вилась между елей. И слева и справа плечо чувствовало прикосновение густых еловых лап. Иногда впереди раздавался окрик:
— Кто идет?
— Застава. Королев, — отвечал молодой партизан? — Веду людей.
— Проходи.
«Хорошая охрана, — думал Борис. — Не то что у нас на озере Белом».
Он думал и о том, что серьезная, смертельная борьба с оккупантами уже началась. Началось наступление на врага в его же тылу. Борьба идет и тайная и открытая. Скоро, скоро партизаны выйдут из засад и ударят по-настоящему!
Предчувствие больших и важных событий охватило Бориса. И он подумал, что настоящая его жизнь начинается только сейчас.
— Ты что, не узнаешь меня? — спросил вдруг ведущий.
— Нет, — проронил Борис.
— А помнишь, я велел посадить тебя в сторожку?
— О-о! — тихо воскликнул Борис.
— Видишь, как привелось встретиться. Маршала помнишь?
— Как же, конечно.
— Погиб, — вздохнул ведущий. — Геройски погиб в бою. Вот какие дела приключились у нас, товарищи!
Отряд спустился в овраг. Впереди мелькнул огонек. Ведущий ушел вперед и, вернувшись минут через пять, сообщил:
— Людей велено разместить по землянкам и накормить. А тебя вызывает командир. Пойдем.
Пройдя метров сто, Борис увидел фонарь «летучая мышь», освещающий дверь в землянку, выкопанную в склоне оврага. Возле фонаря стоял часовой с автоматом на груди.
— Это я, — сказал ему ведущий. — Товарища к командиру.
— Проходите. Командир ждет.
Спустившись вниз, Борис вслед за ведущим вошел внутрь землянки. Это было довольно обширное помещение, освещенное двумя фонарями. Посредине стоял деревянный дощатый стол. Вдоль стен — застланные суконными одеялами кровати. За столом — лицом к двери — сидели три человека. Борис сразу же узнал Сергея Ивановича Нечаева. На его плечи было накинуто обычное городское пальто. Слева от Нечаева сидел военный со шпалой на петлицах, справа — черноволосый, чернобровый парень с нерусскими черными глазами. Бориса поразила ярко выделявшаяся рядом с бородатым белая седая голова Нечаева.
— Привел старшего группы, — доложил Нечаеву знакомец Бориса.
— Хорошо. Можешь идти, — сказал Нечаев. Он встал, обогнул стол и, подойдя к Щукину, обнял его.
— Здравствуй, Борис! — сказал он. — Благополучно добрались?
— Разрешите доложить, все в порядке, товарищ Нечаев, — отрапортовал Борис.
— Ну, садись.
— Значит, группу привел ты, а не Никитин.
— Так точно, я. С Никитиным остался Сторман.
— А почему остался Никитин? — спросил бородатый с сильным грузинским акцентом.
Борис кратко рассказал, как все было.
— Какие условия для борьбы в том районе? — спросил грузин.
Борис ответил, что условия во многом зависят от тех, кто ведет борьбу.
— Плохие условия, — коротко заключил он.
— Так, — проронил Сергей Иванович, — нескладно получается у нас с Никитиным… А ты, Борис, молодец!
— Нас восемь человек, Сергей Иванович.
— Все восемь молодцы! Жаль, что Никитин с товарищем не присоединились к вам, очень жаль!
— Пусть повоюет, — сказал капитан. — Не мальчик. Пусть повоюет!
— С Никитиным нужно связаться, — обернулся Нечаев к грузину.
— Ясно.
— И вообще в том районе нужно создать хорошие, — Нечаев подчеркнул, — хорошие условия для борьбы. Надо подумать, чью группу выделить для этой цели.
— Подумаем, — сказал капитан.
А грузин уставился на Бориса своими черными блестящими глазами и весело подмигнул ему.
— Мне этот парень нравится, — сказал он.
— Мне тоже, — улыбнулся Нечаев. — А теперь спать, спать. Утро вечера мудренее.
…С рассветом Борис был уже на ногах.
Весь партизанский лагерь тоже проснулся, только спали еще друзья Щукина да часовые, дежурившие ночью. Мог бы спать и Борис, Но чувство ответственности за людей приучило его ложиться последним и вставать первым. Он уже не умел иначе.
Начиналась новая жизнь, и Борису хотелось окунуться в нее как можно скорее, отдать себя целиком.
Выйдя из землянки, он сразу же понял, что у каждого человека, живущего в этом овраге, есть свои обязанности. Все были заняты делом. Одни рыли траншеи, другие, стоя в строю, слушали какие-то разъяснения своего командира, третьи собирали станковые пулеметы, вынимали детали из ящиков. Овраг расходился невдалеке на два рукава, и везде Борис видел занятых трудом людей. И ему стало неловко, что он стоит праздно возле землянки и глядит на партизан.
Борис повернулся к землянке, но не успел еще и шага сделать, как кто-то положил ему на плечо руку. Это был грузин — начальник разведки партизан.
— Привет, кацо! — сказал он. — Пошли к командиру.
— Меня одного?
— Тебя, кацо, тебя. Хорошо спал?
— Отлично.
— Выспался?
— Да.
— Порядок, кацо. — Грузин блеснул белыми зубами и подмигнул Щукину, как давнишнему приятелю.
— Зачем к командиру? — спросил Борис.
— Пустяки. — И грузин снова сверкнул зубами.
Сергей Иванович сидел на том же самом месте. Борису даже показалось, что он еще не ложился спать. Лицо его, заросшее седеющей бородкой, было хмурым, осунувшимся. Он кивнул Борису.
— Садись. Как себя чувствуешь?
— Вполне нормально.
— Вырос ты за последний год, возмужал, усы пробились.
— Годы идут, — смущенно прошептал Борис.
— Ну, какие твои годы… Годы — у нас.
— У нас, — повторил грузин и засмеялся.
— У меня, — с улыбкой сказал Нечаев. — Ну… ну что же, Боря, неприятные вещи сейчас услышишь. В Чесменск идти придется.
— Почему же неприятные? — спросил Борис. — Готов выполнять приказ.
— Неприятные потому, что знаю: отдохнуть бы тебе надо, — продолжал Сергей Иванович. — Но делать нечего. Такие дела у нас приключились. Надо идти. Задание очень трудное. И ты — самый подходящий человек.
— Я слушаю, товарищ командир.
— Ты знаешь Аркадия Юкова?
— Он — мой друг.
— Тебе нужно идти на связь к нему.
— С радостью пойду, товарищ командир! Я очень люблю Аркадия.
— Пойдешь вдвоем. С девушкой. С кем хочешь идти?
— С Людой Лапчинской, — быстро ответил Борис.
— Почему? — Сергей Иванович немножко удивился.
— Я ее… люблю, — после недолгого колебания прошептал Борис.
— Слишком много любви, — улыбнулся Нечаев.
— Хорошо! — сказал грузин, сверкнув зубами.
— Да, не плохо, — подтвердил Нечаев. — Только, Боря, Лапчинская здесь останется. А пойдешь ты с Соней Компаниец. Тебя это устраивает?
— Она верная девушка.
— Так вот, ты возвращаешься в город из Ивантеевки, где живут твои родственники. Ты ходил к ним за продуктами. По дороге ты встретил Соню, невесту Аркадия Юкова, которая, не желая эвакуироваться, сбежала из санитарного эшелона. Ты знаешь, что Аркадий работает в полиции, на хорошем счету у шефа чесменской полиции. Об этом он сам сказал тебе, когда ты сообщил ему местонахождение партизанской продовольственной базы.
— Я сообщил?.. — пробормотал Борис.
— Да, Боря, ты. Открою тебе секрет: немцы и их сообщники заинтересовались деятельностью истребительного батальона в районе Белых Горок. Спасая положение, мы вынуждены были рассекретить одну из наших баз. Разумеется, мы вывезли часть продуктов. Остальные были взорваны, когда отряд карателей окружил базу. У немцев, нам кажется, сложилось впечатление, что уничтожены основные наши запасы. И сделать это помогли им вы — ты и Юков, будьте вы неладны! — засмеялся Нечаев. — Теперь понимаешь, почему ты должен идти?
— Понимаю. Когда и где я сказал об этом Юкову?
— Первого числа, в городе, перед тем, как отправиться за продуктами.
— Ясно. Я встречался с ним в городе и знаю где.
— Теперь — главное, — сказал Нечаев. — Мы узнали, что Юков обнаружил списки людей, предназначенных к уничтожению. Как это важно — добыть чудовищные списки! Юков вошел в контакт с сотрудницей русской полиции Еленой Лисицыной…
— Знаю, мы сидели когда-то на одной парте.
— Вот, вот, это нам тоже известно. Однако ближе к делу, Борис, — продолжал Сергей Иванович. — Сегодня ночью мы узнали, что по неизвестным причинам лопнула нить, связывающая нас с Юковым. Аркадий остался в пустоте. Мы не смогли предвидеть такого поворота событий. А связь с Юковым нам жизненно необходима уже только потому, что, мы уверены, в руках у него находятся эти списки. Надо спасать советских людей, оставшихся в оккупации. Ты должен найти Юкова и вместе с Соней — кроме того, мы дадим тебе несколько адресов верных людей — вместе вы оповестите людей, которых еще не арестовали оккупанты. Если же… — Нечаев замолчал, провел ладонью по лицу и продолжал тише: — Если же ты не застанешь Юкова… все может случиться, тебе самому придется добыть эти списки. Или же указать нам пути. Ориентир — Лисицына. Кроме того, у тебя есть козырь: ты навел оккупантов на след базы. Применишь этот козырь. Но только в том случае, если Юков — где бы он ни оказался — остался у немцев вне подозрения. Вот общая задача. О частностях придется еще долго говорить. Времени мало. Вы пойдете сегодня в ночь. Возражения есть?
— Нет, товарищ командир.
— Георгий, пригласи сюда Компаниец.
…В овраге трудно найти укромное местечко. Но поговорить им надо было наедине, и Людмила — на глазах у нее закипали слезы — все вела и вела Бориса мимо землянок, дальше, в глушь леса.
— Погоди, Люся, мало времени, — сказал Борис, тоскливо оглядываясь назад. Он остановился.
Людмила прильнула к нему, заплакала.
— Почему не я? Почему не меня? — зашептала она сквозь слезы. — Чем я хуже?
— Ну не плачь… погоди… нельзя же… Понимаешь, я с тобой хотел но… Понимаешь, это ведь отряд.
Борис целовал девушку и все добивался, добивался, понимает ли Людмила, почему не ей выпала доля идти в Чесменск. Но Людмила не могла сейчас понять.
— Как я боюсь, как я боюсь за тебя! Если бы я была твоей женой! Если бы!.. Дура, дура! Почему я не стала твоей женой! — с отчаянием заговорила она. — Мы шли вместе, — могла же я стать твоей женой!..
У нее подламывались ноги, она склонялась к земле, но Борис удерживал ее.
Людмила горячо, бессвязно говорила, умоляла Бориса. Стиснув зубы, Борис сжимал девушку в объятиях и лишь изредка повторял одно и то же.
— Ты не беспокойся… не беспокойся… не беспокойся, Люда!
Но Людмила просто не слышала этих утешений. Да и сам Борис не понимал — о чем он просит не беспокоиться Людмилу.
— Нам пора… пора, — прошептал Борис.
Ему хотелось сказать ей, что своими слезами, отчаянием Людмила размягчает его, но он так и не смог произнести слов упрека.
Когда через час он пошел, Людмила рванулась вслед за ним и вдруг остановилась, поняв, что теперь уже не удержать его и ничто уже не поможет… А Борис ушел и не обернулся, да и не было смысла оборачиваться: все равно в темноте трудно было разглядеть окоченевшую от горя Людмилу.
Борис и Соня знали, как легче пройти в Чесменск и что говорить встречным — своим и чужим. Они могли идти и днем, не опасаясь подозрительного глаза: в те времена сотни тысяч людей брели по дорогам и тропам во все концы захваченной врагом территории. У людей были разные цели — мирные и немирные, люди искали и крова, и хлеба, и тайных встреч. Остаться незамеченным в этом людском потоке было делом нетрудным. Но всякие случайности подстерегали путников на дорогах, и поэтому Борис получил указание: встречаться с неизвестными людьми как можно реже, избегать разговоров, не ввязываться в споры.
Выдались как раз те солнечные тихие дни, которые в народе называются бабьим летом. Мирно голубело открытое небо. Летала по ветру серебристая и белая паутина, цепляясь за плечи Бориса и Сони, щекоча шею и щеки. Ослепительно горел, переливался, сверкал до боли в глазах слегка гудящий усыхающей листвой, разрисованный акварельной разноцветью, прекрасный под теплым солнцем лес.
Соня шла рядом с Борисом, касаясь иногда его плеча, и когда она касалась, он глядел на нее и улыбался. Соня тоже улыбалась. Им понятны были эти улыбки. Они без слов говорили: «Мы хорошо знаем друг друга, верим друг другу, испытали на деле дружбу, и поэтому мы твердо уверены, что не оставим один другого в беде».
Соня то и дело участливо спрашивала, как себя чувствует Борис, не болит ли его нога, не пора ли отдохнуть. Борису была приятна и дорога эта забота.
Первый день пути подходил к концу. Проселочные дороги, по которым они шли, тянулись все лесом. Здесь почти не встречались машины. А когда впереди или сзади слышался шум мотора, они наспех сворачивали в лес и пережидали в чаще, среди берез и елок, +минуту — другую+.
Встретили они раз в еловом густолесье две березки, еще не сбросившие листья, почти свежие. Тесная толпа голоногих елок окружила эти два светлых деревца. Березки стояли, прижавшись друг к дружке, совсем чужие в этом мрачноватом лесу. Верхушки их были обрызганы солнцем, и казалось, что от этих верхушек, от блестящих листьев падает на закопченные, черномазые подолы елок нежный розоватый свет.
Борис и Соня долго глядели на белые деревца. Многое напомнили они им. Крепко, прочно, высоко стояли березы в сплошном темном окружении елок и вовсе не думали сдаваться. Десятки лет простоят они, бросая нежный розоватый свет вокруг.
И грустно и радостно стало Борису и Соне. Они переглянулись и заулыбались, и эти улыбки еще больше сроднили их.
Когда они, после короткого отдыха, пошли дальше, Соня сказала:
— Мы, наверное, навеки сдружимся с тобой, правда, Боря?
— Я тоже об этом думаю, — быстро откликнулся Борис.
А Соня еще сказала:
— Я не представляю, как можно расстаться после всего этого…
Борис тоже не представлял, но он промолчал, не высказал, что волновало его сейчас.
Они шли своим путем. Они еще не знали тогда, что суждена им длинная, как жизнь, чудесная, богатая радостями и огорчениями дорога.