НЕНАВИСТЬ, СУХАЯ, КАК ПОРОХ
Да, Ленка Лисицына признавалась впоследствии, что ей смертельно хотелось подслушать, о чем все-таки разговаривал Аркадий Юков и начальник полиции белогвардеец Кузьма Дорош. Ленка, в последние годы — Елена Потаповна, по мужу Головкина, хвасталась, что помогла спасти несколько сот советских людей, приговоренных оккупантами к расстрелу. Она сочинила подходящую историю, как ей удалось похитить списки вместе с Женей Румянцевой, героиней-подполыцицей, передать их в надежные руки. Ленка не выставляла себя героиней и подвижницей: она была умнее, чем можно было думать. Нет, вернее, она была хитрей, чем о ней думали. Она не выдавала себя за подпольщицу, она только помогала подпольщикам.
Но это только после, когда был потушен пожар, она всячески хулила Аркадия. В сентябре же 1941 года Ленка восторгалась Аркадием. Она почти любила его. Она с радостью приняла бы все его предложения. Она вообще легко принимала разные предложения и вовсе не стеснялась показать себя нескромной. Аркадий в ее глазах был величиной, а всякую величину она готова была лобызать, хотя и не безвозмездно, но вполне искренне.
Ленка сразу же предложила Аркадию зайти к ней — ну, для распития рюмки хорошего вина и вообще для приятного разговора. И Аркадий, наверное, зашел бы к ней и выпил бы рюмочку этого вина, и в известной степени поговорил бы с Ленкой, если бы у него не разболелась рука. А когда Аркадий вернулся, заходить к Ленке и вообще пользоваться ее помощью было уже некогда. Да и не требовалась тогда ее помощь: у Аркадия появилась новая, верная помощница. Ленка осталась в стороне, и, наверное, это ее здорово уязвило.
Два дня Аркадия никто не беспокоил.
Когда он приехал из полиции и прилег на свой топчан, в чулан вошла мать и присела в ногах.
— Что, мама? — бодро спросил Аркадий.
— Болит?..
— Пустяки!
— Отец-то говорит: стреляли в тебя, — со вздохом сказала мать.
— Врет, не верь. Никто в меня не стрелял.
— Ты мне не говори такого. Я — мать.
— Ну, выстрелил дурак какой-то, задел чуть-чуть, — Аркадий ласково погладил руку матери. — Ты не бойся, я бессмертный, мамок. Проживу до седых волос.
— Седые-то волосы и в двадцать лет бывают.
— Нет, я в том смысле сказал — до старости.
— Аркаша, Аркаша, поберег бы себя!
— Ну изо всех сил берегу, честное слово! — Аркадий засмеялся. — Что мне, жизнь, что ли, не дорога? Николай Островский — писатель был такой — говорил: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»[79]. Примерно в этом духе.
— Так-то оно так… — опять вздохнула мать.
— Отец не обижает тебя?
— Да что отец… Отец упоен. Нашел работу по нраву. — Лицо матери стало суровым, непроницаемым. — Отец у нас… да что говорить!
— Что люди-то о нас говорят? — спросил Аркадий.
— А что они могут говорить? Хорошего не говорят.
— Понятно…
— Ты бы поберегся, сыпок, — перешла на шепот мать. — Как бы отец не догадался…
— Про что это ты, мама?
— Я твою работу понимаю, сынок, — прошептала мать.
— Так-таки и понимаешь? — удивился Аркадий.
— Знаю, что не на одной работе с отцом.
— На какой работе, мама? — Аркадий беспокойно поднялся, заглянул матери в лицо. — С чего это ты взяла?..
— Не взяла, а знаю.
— Да какие у тебя факты? — спросил всерьез обеспокоенный Аркадий.
— Не факты, а сердце материнское, — сказала мать. — Сонино сердце не обманул и мое не обманешь. Сердце — вещее, оно всегда правду говорит. Не такой у тебя характер, чтобы подлецом быть. Вот я и говорю: поостерегся бы. Опасная жизнь у тебя, сынок, глядеть да глядеть надо. Может, я чем помочь могу? За сына смерть приму — слова не скажу.
Аркадий обнял мать здоровой рукой, расцеловал, чувствуя, что слезы выступают на глазах.
— Забудь, мама, что сказала, и во сне даже не вспоминай, — Аркадий помолчал. — Ничего ты не знаешь, и вообще не так все, как думаешь. Я служу в полиции, вот что тебе известно. Слышишь, мама?
— Ладно, сынок. Только отец-то косится на тебя, подозревает что-то.
— Ну что он может подозревать?
Но мать оказалась права, Вечером Афанасий злорадно сказал:
— Милиционера-то, который брал меня, сцапали сегодня!
Аркадий ужинал. Не выпуская из рук кружку с молоком, он равнодушно спросил:
— Ну и что?
— В подполье работал. Капут теперь! Громить подполье начали.
— Болтать-то зачем? — спросил Аркадий.
Отец сел рядом с ним, покачал головой.
— Сын ты мой, родной, кровный, а не верю я тебе.
— Я тоже, — проронил Аркадий.
— Все время мысль шевелится: а не подослан ли ты большевичками? Не подослан, а? — Он ткнул Аркадия локтем в бок и захохотал.
Аркадий подождал, пока отец успокоится, уставился в упор на него и медленно выговорил:
— Странное совпадение: мне то же самое про тебя кажется. Кстати, кое-кто меня об этом спрашивал. Я сказал, что верю тебе, но… быть может, я передумаю.
Афанасий отшатнулся.
— Бог с тобой! Да я… всем сердцем!..
— Зарубил на носу?
— Да я… да мне другой власти и не надо! Я верой и правдой!.. Я жизни не пожалею!..
— А мы еще проверим это, — сказал Аркадий и ушел в чулан.
Там он лег на топчан и закрыл глаза. С тревожной скоростью оглушительно билось сердце. Подозревает родной отец — это дело серьезное. Пойдут слухи. Кто-то начнет приглядываться к Аркадию — и тогда один шаг до провала. Аркадий понял, что снова должен идти к Настасье Кирилловне.
«Пойду завтра в двенадцать», — решил он.
Но утром он приказал себе: «Отставить панику! Ждать!»
И он выдержал еще день. Ему дали два дня отдыха. Он ранен. Он обязан лежать в постели. Все. Точка.
В тот день отец тоже валялся дома. Он сказал, что у него — опасное ночное дежурство.
Эти два дня Аркадия никто не беспокоил. А утром третьего дня за ним прислали машину.
Ленка Лисицына расцвела, увидев его, защебетала, стала виться преданной птахой вокруг.
— Аркаша!.. Аркадий!.. Аркашенька!..
Он чудесно выглядел. Он порозовел. Он даже поправился. Он вообще стал красавцем, Аркадий Юков!
Аркадию хотелось схватить эту назойливую птаху да сжать в кулаке так, чтобы кости хрустнули. Но птаха эта — накрашенная фрейлейн — была в некоторой степени олицетворением нового фашистского порядка, и Аркадию волей-неволей приходилось сдерживать свои чувства. Все-таки он не отказал себе в удовольствии безжалостно хлестнуть ладонью по одному месту — ладонь так и занялась острым огнем. А Ленка, чуть поморщившись от боли, сделала вид, что ей даже приятно, и вообще выказала на лице кокетливое удовольствие, которое могло бы поощрить Аркадия и на другие шаги.
— Все играть бы тебе, кобылица! — с добродушным презрением сказал Аркадий, желая поставить Ленку на место. Ласковая фамильярность девицы была противна ему. Он чувствовал, что Ленкино кокетство имело гаденькое свойство — пачкать.
Ну, а Дорошу презрительных слов сказать было нельзя. И поэтому Аркадий без открытого ропота перенес объятия и лобзания, которыми по-кабацки удостоил своего удачливого человека начальник полиции. Впрочем, Аркадий все-таки поохладил хмельной пыл Дороша, пробормотав с гримасой боли (лучше сказать, отвращения) на лице:
— Рука… черт возьми… осторожно!
Дорош в заключение хлопнул Аркадия по плечу:
— Пострадал, но недаром!
— Все в порядке, значит? — осведомился Аркадий.
— Шеф тебе награду обещал. Понятна диалектика?
— Кто? Оберштурмбанфюрер?
— Он, он.
— Передай ему, что из кожи вылезу, а свое дело сделаю, — сказал Аркадий.
Свое дело — так сказал Аркадий.
— Ну, нас ждет господин бургомистр! — объявил Дорош. — Он хочет познакомиться с тобой и поблагодарить тебя. Будь покультурнее… не со мной разговаривать. Он у нас человек интеллигентный и либерал. Шварц при нем канцлером. Интересно, кто кому горло перегрызет?
— Я слыхал, либералы, они зубастые, — заметил Аркадий. — У одного моего приятеля был пес по кличке «Либерал». Рвал беспощадно.
— Гм, возможно, — пробормотал Дорош, выслушав замечание Аркадия, как откровение. — Наш бургомистр — штучка!
Он — эта штучка — принял Аркадия исключительно любезно и даже в некоторой степени почтительно: кланялся, жал руку, обходительно обнимал за талию и водил по своему огромному кабинету, как герцог влиятельного графа. Шварц и Дорош возвышались в это время по углам письменного стола, как два статиста в спектакле, и старались переулыбать друг друга.
Ах, как любезен, как дистиллированно вежлив был бургомистр Копецкий! С какой изящной уверткой он делал под руку с Аркадием круг почета. И как тщились изображать торжественный восторг два наемных статиста возле стола!..
Злорадно ликуя в душе, Аркадий изо всех сил старался не выбиться из этого дьявольского ритма и не испортить самодеятельную постановку.
Наконец был закончен торжественный раут, выкурено по дорогой папиросе, сказано определенное количество круглых фраз, и Аркадий, обласканный со всех сторон, был отпущен восвояси. Он вырвался на свободу, потный и усталый, как после десятикилометрового марша. Теперь ему хотелось вымыться или же поговорить для профилактики с людьми.
И как раз один человек подымался ему навстречу по лестнице. Подымалась Женька Румянцева, сломленная, истощенная истерикой матери и мучительным ожиданием.
Аркадий мог биться об заклад, что Женька — наидостойнейшая девушка. Но, впрочем, что нужно было наидостойнейшему человеку здесь, в управе?..
И Аркадий, хотя и остановился, но не произнес ни слова. Он надеялся, что сама Женька заговорит. Но она даже не поздоровалась. Правда, оглянулась на лестничной площадке, только после этого рванулась, как обожженная.
Недоумевая, Аркадий вышел из управы.
Что, что гнало Женьку? По какому делу, с каким вопросом она шла наверх, в канцелярию бургомистра Копецкого?
Прибавилась еще одна забота. Но эта новая забота не была главной. Обстановка складывалась серьезнее, хуже, чем можно было ожидать.
Только сейчас — буквально за минуту до расставания Аркадия с бургомистром — Дорош сказал Копецкому, что завтра представит тот список ему на подпись. Аркадий понял, что зашифровано словом «тот». Тот — список смертников, список-приговор, который Аркадий обязан был добыть любой ценой. Быстро работала машина Дороша! Подпишет бургомистр — и начнутся аресты. А может быть, начались уже…
И еще — эта неожиданная подозрительность отца.
Аркадий понял, что свидание с Настасьей Кирилловной неминуемо. Это был риск, но, по мнению Аркадия, другого выхода не было.
Часы показывали одиннадцать. В двенадцать Аркадий должен был пройти мимо окон Настасьи Кирилловны и убедиться, на месте ли глиняный горшок.
Утром Аркадий не заметил, стоит ли горшок на подоконнике. Теперь он увидел: стоит. Вход был свободный. Никто не мешал Аркадию свернуть вправо и скрыться за калиткой.
И все-таки что-то заставило Аркадия пройти мимо. Что-то подозрительное показалось Аркадию там, в домике, за белыми, наглухо задернутыми занавесками на окнах.
Горшок — символ безопасности, символ тайной борьбы, стоял где и положено ему было стоять. Он четко выделялся на фоне белой занавески. Он как бы зазывал: «Заходи, все в порядке, не бойся!» И все-таки что-то было не так…
Аркадий пришел домой и пообедал, не переставая думать, что заставило его миновать домик Настасьи Кирилловны. Ведь, кажется, все было в порядке. Горшок, как зеленый огонь, указывал: путь свободен. Задернутые занавески ни о чем не говорили. Уж не дрейфит ли Аркадий?
«К черту! — подумал он. — Нервы, как у девицы. Пойду».
Он решил идти по другой стороне улицы, чтобы не переходить через дорогу, а сразу свернуть в калитку. Но еще не доходя до знакомого палисадника, он увидел, что горшок весь в мелких трещинах.
Горшок был разбит и склеен!
Он тот же, такой же, но кем-то был разбит и затем аккуратно склеен. Только сверху, у ободка недоставало несколько кусочков…
Кто же разбил и склеил горшок?
На этот вопрос могла ответить только Настасья Кирилловна. Аркадий не хотел получать ответ из других уст. И он вторично прошел мимо калитки — и теперь уже прошел умышленно. Он знал, что разбитый горшок — это не случайность. Он был почти уверен, что разразилась беда, но он не знал, где границы этой беды…
Нужно было как можно скорее проверить, жива Настасья Кирилловна или нет. Аркадий не мог сейчас остаться в пустоте. Срывалось задание, и он не знал, что делать. Он чувствовал, как нахлынуло и сковало его волю замешательство.
Такие моменты бывали у него и раньше — по пустячному, впрочем, поводу. Обычно он восстанавливал спокойствие очень просто — начинал мысленно издеваться над собой. Теперь же эта детская уловка вряд ли могла подействовать.
«Но почему? — подумал Аркадий. — Неужели я так перетрусил? Признайся, перетрусил?!»
Злость закипала в Аркадии.
«Трус! — безжалостно сказал он себе. — Первый раз подпалило огоньком, и уже зашевелились от страха волосы! А если огонек пожарче лизнет? Если целым костром обернется? Слезу, может, прольешь? Умолять о пощаде будешь?»
Злость на себя вернула Аркадию самообладание.
Но злость ведь тоже плохая помощница, если бой идет не в открытую. И Аркадий постарался умерить ее, входя в помещение полиции. Он должен быть веселым в этом доме. С какой стати ему хмуриться, злиться? У человека — удача, и, естественно, он весел от этого.
«Веселись, Аркадий, гром-труба!..»
Но веселиться ему не пришлось.
Ленка Лисицына внезапно ошарашила его.
— Аркадий! Ты знаешь новость? — воскликнула она.
— Н-новость?..
— Женька Румянцева оформилась секретаршей к господину бургомистру — какое событие! Я восхищена ею! Почти весь класс наш лоялен!..
— Секретаршей к бургомистру?.. — переспросил Аркадий.
— Да, да! Ты не представляешь, с какой радостью я ее поздравила! К-как она мила! К-как дальновидна! И… и… — Ленка задыхалась от радости. — И самое главное… — она перешла на восторженный свистящий шепот. — Самое главное — господин бургомистр к ней… — шепот стал еще восторженнее, — сердечно расположен!
Пока Ленка изливала свой восторг, Аркадий оправился от изумления и, когда Ленка выдохлась, сказал с усмешкой:
— Ты хоть в полиции служишь, а новости узнаешь в последнюю очередь. О том, что Копецкий расположен к Румянцевой…. да и не только он, а и Герман Генрихович тоже, я знал еще осенью прошлого года.
— Да-а? — протянула Ленка.
А в голове потрясенного Аркадия неслись мысли:
«Женька — секретарша бургомистра! Женька Румянцева — секретарша бургомистра! Зачем? С какой целью? Послали или сама пошла?..»
Не доверять Женьке, думать о ней плохо Аркадий не мог. Но слишком неожиданным было известие.
Еще одна мысль — счастливая, смелая — мелькнула вдруг у него, но голос Дороша смял ее, не дал развиться, окрепнуть.
— Юков, это ты?.. Зайди-ка.
Аркадий вошел в кабинет. Дорош скользнул по Юкову взглядом и поспешно отвел глаза..
Аркадий понял: что-то случилось.
— Случилось несчастье, — сказал Дорош. — Только спокойно. Лопни, но держи фасон. Убит твой отец.
Побледневший Аркадий, ни слова не говоря, опустил голову и закрыл лицо ладонями.
— Лопни, но держи фасон! Лопни, но держи фасон! — закричал Дорош. — Они мстят. Красная месть! Но мы не дремлем! Мы их уже прижали!
Аркадий не отнимал от лица ладоней.
— В тебя, в тебя метили! — продолжал Дорош, — Дознались, пся крев, кто партизанскую базу выдал. Но ты не бойся, Юков, мы тебя временно в тени держать будем. С тобой у них этот номер не пройдет! Отец твой ушами хлопал, а ты — парень-хват.
— Убийц ищут? — спросил Аркадий.
— Прихлопнули сегодня ночью партийного резидента! — сообщил Дорош. — Старуха, старая большевичка. А выдавала себя за мужчину. Сапожником притворялась! — Дорош захохотал.
Аркадий зажмурил глаза.
— Но у нас руки длинные! Мы все знали. Жалко, что живой не далась, яд проглотила, а то бы мы из нее все вытянули.
Аркадий молча застонал.
Вот он — разбитый горшок. Вот ответы на мучившие Аркадия вопросы. Все стало ясно — кто разбил и кто склеил горшок.
И Дорош тотчас же подтвердил это.
— Она, стерва старая, пыталась приманку уничтожить, но мы эту приманку оборудовали и теперь всех красных пташек будем накрывать в гнезде! Мы тактику большевистскую знаем!
— Мстить, мстить! — гневно сказал Аркадий.
С зажмуренными глазами он, как живую, видел Настасью Кирилловну, слышал ее мягкий, по-матерински убедительный голос. Она знала, что ей грозит гибель, а не ушла с поста. Она заботилась об Аркадии больше, чем о себе.
— Мстить! — еще раз сказал Аркадий.
Теперь он отнял от лица ладони и посмотрел на Дороша гневными глазами.
— Лопни, но держи фасон! — Дорош потряс сжатым кулаком. — С тобой у них этот номер не пройдет! Я получил указание пока держать тебя в тени.
— Напрасно, — буркнул Аркадий.
— Так надо, так надо. Солдат спит — служба идет. Ты в карты играешь?
— Н-нет, — пробормотал Аркадий.
— Жаль, а то бы мы скинули вечерком банчок[80]! — Дорош открыл ящик стола и с ухмылкой вынул оттуда сверток. — Держи — от оберштурмбанфюрера!
— Что это?
— Деньги, выпущенные победоносной немецкой армией. Имеют хождение на всей территории России.
— Много здесь?
— Хватит! — Дорош захохотал. — Будешь сыт, пьян и нос в табаке! Ты не горюй. Такая уж наша жизнь — живи в свое удовольствие, а чуть ушами хлопнул — и к праотцам! Ну, как все-таки насчет банчка?
— Ладно, отдышаться надо, — сказал Аркадий.
Чуть пошатываясь, он вышел на улицу.
Ненависть, сухая, как порох, жгла его сердце.
С ненавистью глядел он на оккупантов, на полицаев, снующих возле подъезда.
Ненависть, ненависть!
Он ненавидел — и с ним заодно ненавидело небо, ненавидело солнце, стены домов, окна, деревья, роняющие листву, воздух ненавидел так же страстно и горячо, как и он!..
Мир требовательно говорил: «Мстить, мстить, мстить!»
А самой лучшей местью сейчас было — получить черные списки советских людей, намеченных к уничтожению.
Но как их вырвать из рук врага?
Аркадий забрел в сквер и сел в уединении.
В этом сквере он сидел после того, как впервые узнал, что ему придется выдавать себя за пособника оккупантов.
Трудно тогда ему было, но он встал и, как солдат, пошел вперед, пошел вперед на зов Родины, по приказу своего сердца, пошел и еще ни разу не оступился.
Бывало, вел себя чуть-чуть по-мальчишески. Впадал в короткое, как солнечный перегрев, отчаяние. Ощущал что-то похожее на страх. Но ни разу еще не оступился, потому что были рядом свои, советские люди. Они поддерживали его, советовали и учили. А теперь Аркадий остался один.
Верных людей было много в городе, но он не знал, в какую дверь стучаться. Он оказался в пустоте, и это было самое страшное для человека, работающего в подполье.
Сидя в сквере, Аркадий понял, что наступал час решающего испытания. Все, что сделано раньше, было только подготовкой к главному сражению. Сражение еще впереди. Достанет он списки — и сражение выиграно. Недаром же Настасья Кирилловна сказала: «…получен приказ: во что бы то ни стало добыть список. Это самое важное. Если список мы получим, можешь считать, что ты сделал все». Но как, как вырвать этот документ из рук врага?
И тут Аркадий вспомнил о Женьке Румянцевой. Ленка сказала, что Румянцева оформилась секретаршей к бургомистру. А именно к бургомистру попадут завтра списки.
Аркадий понял, что здесь — верный путь к успеху.
Не нужно ни подкупать Ленку, ни уничтожать Дороша. Взять списки прямо из кабинета Копецкого. Какое-то время они пролежат у него на столе. Аркадий изучил его кабинет. Как только Женька подаст ему знак, он войдет к Копецкому и под страхом смерти заставит отдать списки. Может даже случиться так, что Копецкий на минутку покинет кабинет…
Возникло много вариантов, и все следовало продумать.
Но прежде нужно поговорить с Женькой.
За пять минут до конца рабочего дня Аркадий поднялся в приемную Копецкого. В комнате никого не было. Аркадий подошел к двери в кабинет.
— …ваши обязанности, как видите, не столь многочисленны, Евгения Львовна, — услыхал он голос Копецкого. — Лучшей синекуры и ожидать трудно в наши грозные дни. Обязанности ваши скорее символические, чем практические.
— Не понимаю, чем я обязана вашему такому… ну, такой заботе обо мне? — спросила Женька.
— Я вам скажу. Но после, после. Все очень просто на нашей земле, Евгения Львовна. А пока считайте, что вам выпал счастливый лотерейный билет.
— Завтра мне приходить к девяти?
— Я думаю. Кстати, завтра в десять у меня совещание в комендатуре. Вам придется отвечать на телефонные звонки. Отвечайте мило, любезно. Я хочу, чтобы в городской управе всех встречали мило и любезно.
«Вот гад! — подумал Аркадий. — Еще под любезность маскируется!»
Выйдя из кабинета Копецкого, Женька увидела Аркадия и отшатнулась. Но уже в следующее мгновение она рывком отодвинула стул возле своего стола, и Аркадий заметил, как зло дернулась у нее верхняя губа.
— Вам кого? — резко спросила она.
— Здравствуй, Женечка! — ласково сказал Аркадий.
— Я спрашиваю, кого вам?
— Мне сказали, что в этой управе всех встречают мило и любезно. Разве на меня это правило не распространяется? — с улыбкой спросил Аркадий.
— Ах, будьте любезны! — с сарказмом воскликнула Женька. — К кому вы пожаловали?
— К вам, фрейлейн Евгения, — сказал Аркадий.
— Ошиблись адресом, герр Юков!
— Ну почему же? Адрес правильный, — усмехнулся Аркадий, радуясь, что она так враждебно встречает его.
— Здесь же не полиция, — заметила Женька.
— Это все равно. Я провожу тебя. — Аркадий встал, собираясь выйти. — Есть разговор. Жду внизу.
— Хорошо, — одними губами прошептала Женька.
Через десять минут она вышла из подъезда здания и, оглянувшись по сторонам, медленно направилась в сторону своего дома. Аркадий появился из-за угла и подхватил ее под руку.
— Вот как мы теперь, фрейлейн Евгения, — громко сказал он.
— Удивляюсь, герр Юков. Раньше за вами этого не замечалось.
— Раньше вы тоже не появлялись в будний день такой расфуфыренной, — продолжал Аркадий. — Туфли на высоком каблучке, шелковое платье…
— Ты пришел, чтобы издеваться надо мной? — с обидой спросила Женька.
— Отойдем подальше, — шепнул Аркадий. — Делай вид, что мы флиртуем.
— Не то настроение, — прошептала Женька. — Мне не до флирта. Что ты хочешь — говори. Ты правда работаешь в полиции?
— А ты правда — в управе секретаршей у бургомистра?
— Ну — правда! — почти крикнула Женька.
— Я — тоже правда, — примирительно заметил Аркадий. — Ты добровольно пошла работать?
— А ты?
— Я в силу обстоятельств.
— Я тоже.
— Вот и отлично, — сказал Аркадий.
— Ну и что?
— Ты меня не продашь? — спросил Аркадий.
— Ты — изверг! — Женька вырвала руку и зашагала так быстро, что Аркадий сразу отстал.
Но он нагнал ее и снова взял под руку.
— Слушай, — сказал он. — Один человек просил оказать ему услугу.
— Кто он?
— Я думаю, партизан.
— Аркадий, скажи мне, пожалуйста, скажи, милый, дорогой, умоляю тебя, скажи, — взмолилась Женя, — ты прежний или ты?.. Ну, скажи, только правду!
— А ты?
— Да прежняя я, прежняя!
— Я тоже, Женя, но об этом не будем. Я тебе верю. А ты ни о чем не спрашивай.
— Ах, какой ты молодец, мой любимый Аркаша! — прошептала Женя, прижимаясь к плечу Аркадия. — И какая я была дура, что подозревала тебя!..
— Не будем, Женя, молчи. Как ты попала в управу?
— Долго рассказывать, но… в общем, мать заставила. Да я хочу сбежать, я недолго здесь проработаю!
— Ни в коем случае! Оставайся на месте.
— Это приказ?
— Если хочешь — да.
— Ах, Аркаша! — Женя потерлась щекой об его плечо. — Как я счастлива! Только бы не заплакать!..
— Заплакать мне тоже хочется, но, понимаешь, времени нет, — с трудом выговорил Аркадий. — Завтра Дорош принесет на подпись Копецкому списки на арест. Если бы ты могла снять копию!
— А если нельзя?
— Тогда… Слушай: как только Копецкий уедет на совещание, ты подашь мне знак в окно, и я войду. Списки к этому времени должны быть у бургомистра. Мы на месте решим, что сделать.
— А если он запрет списки в сейф?
— Тем хуже для него, — помолчав, сказал Аркадий. — Я вынужден буду пойти на крайний шаг. Людей надо спасать, и я спасу их, даже если сам погибну!
— Аркаша!..
На прощанье Юков сказал Женьке:
— Теперь мне веселее жить. И помни: все, что ты узнала, большая тайна.
Вечером Аркадий попросил Дороша, чтобы о гибели отца не сообщали матери.
— Она не перенесет этого, — сказал он. — Отца надо похоронить тихо, незаметно.
— Сделаем.
Аркадий проиграл Дорошу половину оккупационных марок, и тот был доволен.
Ночь Аркадий почти не спал. Он не стал ни о чем говорить матери, только намекнул, что если он отлучится денька на два, на три, пусть она не беспокоится.
В половине девятого он занял условленное место вблизи управы. Женька должна была прийти ровно в девять, но часы на углу улицы уже показывали десять минут десятого, а ее все не было.
Аркадий видел, как прошел в управу с папкой в руках Дорош. Через пять минут начальник полиции вышел без папки. А Женьки все не было.
Без десяти десять Аркадий сам направился к подъезду управы. Ждать больше нельзя. Бургомистр мог подписать списки и вернуть Дорошу для исполнения. Дорош тотчас же передаст списки оккупантам: в этом Аркадий был убежден. Юков должен был действовать сам. Он решил добыть списки силой оружия.
Он уже подходил к подъезду, когда из-за угла появилась Женька. На ней лица не было. Но Аркадий, как ни в чем не бывало, поклонился и сказал:
— Доброе утро, фрейлейн Евгения!
В руках у Женьки было что-то завернуто в газету.
— Я убью бургомистра! — прошептала Женька.
Тогда Аркадий взял у нее сверток и опять любезно раскланялся:
— Благодарю вас за книгу, фрейлейн Евгения!
В свертке был пистолет — это Аркадий сразу почувствовал. Хорошо, что никого поблизости не было! Аркадий сумел шепнуть ей:
— Ты могла бы все испортить! Я жду знака! Жду знака!
Он еще раз поклонился и пошел назад.
Через десять минут после этого к подъезду подкатила машина. Копецкий вышел на крыльцо, сел в машину, и автомобиль рванулся по улице мимо Аркадия.
Сняв кепку, Аркадий поклонился бургомистру. Копецкий дружески махнул ему рукой.
И почти тотчас же Аркадий увидел в окне второго этажа Женьку. Она звала его. Можно было входить.
Аркадий кивнул и неторопливо зашагал к подъезду. Сверток с пистолетом он сунул в карман пиджака.
В приемной Женька была одна.
На вопрос Аркадия, что случилось, она молча протянула записку. Аркадий пробежал ее глазами:
«Женя, прощай! Я не вернусь: окружен эсэсовцами. Подлое предательство стоит мне жизни…»
Аркадий понял, какое горе обрушилось на Женьку. Но соболезновать было некогда. Некогда было даже обнять Женьку и молча постоять с ней минутку.
— Крепись! — прошептал Аркадий. — Ты видела списки?
— Они на столе. Лежат на столе. Он оставил их на столе! — зашептала Женька. — Он сказал, что позвонит, как закончится совещание. Вот блокнот, карандаши! Я никого не пущу в кабинет, а если без звонка вернется он, я брошусь к нему и заплачу, ты услышишь! Я скажу, что узнала о гибели отца, я задержу его на время! А ты спрячешься в комнате… там есть комната для отдыха… под кровать или куда-нибудь. Спеши, Аркадий: в списке больше трехсот человек!
— Все понятно, Женя! — Аркадий, поцеловал Женьку в губы и захлопнул за собой дверь кабинета Копецкого.
Бургомистр вернулся в третьем часу дня.
Он просмотрел списки, лежащие на столе, и, не подписав их, сунул в сейф.
— Завтра у нас воскресенье, — сказал он Жене. — Делами займемся в понедельник. Приглашаю вас завтра на чашку чая, Евгения Львовна. Вас и уважаемую Марью Ивановну.
ТРЕТЬЯ ПЕСНЬ ОБ АРКАДИИ ЮКОВЕ
О Родине — самое заветное слово. О Родине и о верном сыне ее — комсомольце Аркадии Юкове.
Здравствуй, Родина! Здравствуй, драгоценная советская земля, умытая росой, облитая красным солнцем!
Здравствуй, Аркадий, бесценный дружок! Здравствуй ныне, завтра и во веки веков!
Миллионы годов светит солнце и будет согревать все живое еще миллионы лет.
Миллионы лет — цвести травам, шуметь листве, журчать ручьям и греметь водопадам. Жить человеку, мять травы человеку, любить человеку, созидать человеку — миллионы, миллионы лет — завидней участи нет и не будет на белом свете!
Нельзя было терять ни минуты, и Аркадий принял решение: покинуть город. Он не знал, когда придет к нему связной. Завтра? Через десять дней? Глубокой осенью?.. Он сам решил передать списки в руки партизанам. Он надеялся, что через два-три дня вернется. Он даже рассчитывал, что его исчезновение не вызовет подозрений у Дороша. Во всяком случае, он мог придумать какую-нибудь версию в свое оправдание. Аркадий считал, что действует наверняка. Но на всякий случай он снял еще одну копию списка и оставил ее у Жени Румянцевой.
Кроме всего прочего, Женя получила задание: не дожидаясь возвращения Аркадия, начать поиски верных людей, которые могли бы предупредить обреченных.
Аркадию казалось, что он рассчитал точно.
Женьке Румянцевой он верил. Неожиданное покровительство Копецкого обеспечивало ей относительную безопасность.
Сам он имел надежное удостоверение — «Персоналаузвайс», подписанное начальником полиции Кузьмой Дорошем. Кроме того, он мог, в крайнем случае, сослаться на знакомство с шефом СД Чесменска. Вряд ли кто-нибудь из немецкого начальства области захотел бы наводить справки лично у оберштурмбанфюрера.
За себя Аркадий не беспокоился.
Одно желание руководило им: как можно скорее передать список в надежные руки.
Список был зашит у Аркадия в поясе брюк. Обнаружить его можно было только при тщательном осмотре одежды.
Аркадий шел в село, расположенное в сорока километрах от города. В этом селе он знал один адрес.
На окраине Чесменска его остановил немецкий патруль. Фельдфебель, проверив документы, похлопал Аркадия по плечу.
— Хороший русский, — покровительственно сказал он на своем языке. — Он работает на нас. В каждой стране есть люди, которые работают на нашего фюрера и немецкий народ.
Аркадий впервые убедился, что его «Персоналаузвайс» действует безотказно.
Вечером Аркадия остановили в лесу два парня с немецкими автоматами в руках.
— Стой, дальше нельзя! — сказал один из них.
Парень с маленьким носом был странно знаком. Где-то его Аркадий видел. Но где?..
— А вы кто такие будете? — спросил Аркадий.
— Мы-то? — Парень усмехнулся и переглянулся с приятелем. — Мы-то скажем, за нами дело не станет. Но сначала ты скажи, гражданин любезный, а то у нас времени нет. Служба у нас, понимаешь?
«Партизаны!» — подумал Аркадий, успокаивая смутную тревогу.
— Прошу отвести меня к вашему командиру, — после молчания сказал он.
— Прямо к командиру? — с веселой издевкой осведомился странно знакомый парень. — Никто не просится к праотцам, а все к командиру. А к праотцам ты не желаешь, гражданин любезный?
— Погожу, — резко ответил Аркадий. Он начал сердиться. — Я прошу немедленно доставить меня к командиру. Очень срочное дело.
— Обыщи-ка его, Серега. Что-то этот тип мне не нравится, — сказал парень с маленьким носом.
Аркадий не успел и слова сказать, как левая рука Сереги скользнула во внутренний карман его куртки и извлекла оттуда вчетверо сложенную бумагу. Правая рука в это время ловко достала из кармана брюк пистолет Аркадия.
— Во, боле нету, — сказал Серега.
Парень с маленьким носом развернул немецкое удостоверение и ударил Аркадия по лицу.
— Вяжи, Серега, гада поймали!
В могучих объятиях Сереги, как в тисках, больно хрустнули кости Аркадия.
— Ребята, ребята, я же свой!.. — взмолился Юков.
Маленький нос ударил его еще раз.
— Молчи, гадюка, мы таких своих на месте шлепаем! За каждое слово получишь в зубы!
— Я требую: к коман…
Удар сапога в живот заставил Аркадия замолчать.
— …Так ты меня знаешь? — спросил полковник, сидящий за столом. На столе была разостлана карта и прямо на ней стояли керосиновая лампа, тарелка с куском мяса и стакан с водкой.
— Так точно, товарищ полковник, — ответил вытянувшийся перед командиром молодой боец в грязной и рваной гимнастерке и без сапог. — Вы работали прокурором города Чесменска… Ваш сын — Костик Павловский — учился со мной в одном классе. Я не раз бывал у вас дома. И номер помню — тридцать первый.
— Как фамилия?
— Лаврентьев. Иван Лаврентьев, товарищ полковник.
— Какой, ты говоришь, дивизии?
Лаврентьев назвал номер своей дивизии.
— Да, точно, разбита эта дивизия, — со вздохом проговорил полковник Павловский. — Командир ее, генерал…
— Генерал Иванов.
— Да, генерал Иванов лежит у меня раненый. Разбита дивизия, ты прав.
Дверь в комнату открылась, и в щель просунулась голова с маленьким носом.
— Что тебе, Макарычев?
— Разрешите, товарищ командир? Гада поймали. Полицейского, — доложил Макарычев.
— Где он?
— В подвал собаку запер.
— Ладно, пусть посидит.
— Он встречи с вами требует.
— Ладно, сейчас не до встреч… еще с этим… с полицейским. — Полковник снова уткнулся в карту. — После.
Макарычев не уходил.
— Может, того, а? Шлепнуть?
— Погоди! — Полковник поморщился. — Я тебя сам шлепну за излишнюю жестокость.
— Слушаюсь! — бодро согласился Макарычев и с явной заинтересованностью оглядел Лаврентьева. — Это что, приблудный, товарищ командир?
— Окруженец.
— Отдайте его мне в разведку, товарищ полковник, — сказал Макарычев. — Я из него орла воспитаю.
— Знаю, какого орла, — проворчал полковник. — Ну, ладно, иди. Накорми его, Макарычев.
— Слушаюсь!
— А оружие в бою добудешь, — вдогонку сказал полковник Лаврентьеву.
…Давно остыло мясо на тарелке. Полковник Павловский так и не притронулся к нему, только выпил полстакана водки.
Чадила лампа. Ординарец, молодой боец в обмотках, молча срезал бритвой обуглившийся фитиль.
— Спи, — сказал ему Павловский.
— Прилягте и вы, товарищ полковник. Прошлую ночь тоже почти не спали.
— Спи, я говорю, — повторил Павловский.
Он наклонился над картой и нашел маленький кружок, обозначающий ту деревеньку, в которой сейчас стоял его полк, вернее, остатки полка, вот уже три недели именуемый отрядом Павловского. В отряде было человек сто пятьдесят. Бойцы Павловского составляли только треть отряда. Остальные люди — военные и гражданские — влились совсем недавно; многие из них не имели оружия.
Деревенька затерялась в лесах. Ближайший населенный пункт был в восьми километрах. Под вечер разведка донесла Павловскому, что во второй половине дня там появились немцы. Они приехали на пяти или шести больших грузовиках. В другом соседнем селе немцев видели еще вчера. Враг стягивал в этот район силы, и Павловский понимал, что они могут обрушиться на его отряд завтра утром.
Нужно было уходить на юг области, где начал действовать крупный, хорошо организованный отряд Нечаева. Уйти надо было в сумерках, но Павловский не отдал приказа. Именно поэтому он и не мог спать этой ночью.
Два, дня назад в отряде появился земляк Павловского, житель деревни, в которой полковник родился. Земляк сообщил, что в начале сентября в деревню прибежал сын полковника Костик, а через несколько дней явились гитлеровцы, и теперь Костик безвылазно сидит в подвале. Полковник тотчас же послал за сыном двух бойцов. По расчетам, они должны были привести Костика днем или же вечером. Наступила ночь, а их все не было. И сейчас трудно было сказать, появятся ли они до утра.
Отряд можно было поднять в любую минуту. Полковник хорошо знал, что немцы до утра будут спать. И все-таки он не отдавал приказа. Он надеялся, что этой ночью бойцы приведут сына, и как только станет светать, он двинет отряд на юг.
Полковник провел на карте ломаную линию: через реку, приток Чесмы, и дальше лесными дорогами — в район Белых Горок. Деревянный мост через приток Чесмы каким-то чудом уцелел. Но если он на рассвете взлетит в воздух, отряд окажется в ловушке.
Полковник пожалел, что не приказал охранять переправу. Это была ошибка. Но за последний месяц ошибок — и малых и больших — было много. Ему все труднее приходилось бороться с отчаянием.
А отчаяние росло. Виноват в этом был Костик.
Вернее, виноват был, конечно, сам полковник, бывший чесменский прокурор, который воспитывал сотни и даже тысячи людей, а для воспитания собственного сына так и не нашел времени.
Земляк полковника не мог рассказать о Костике ничего утешительного. Выслушав его рассказ, полковник окончательно убедился, каким себялюбцем вырос сын. К тому же он оказался и трусом.
«Дрянь!» — подумал полковник.
И все-таки он послал за Костиком двух бойцов. Послал — и теперь ждал, охваченный отчаянием.
Ему казалось, что не только Костик — он сам жил не так, как нужно, и делал не то, что требовалось делать ему, коммунисту и ответственному работнику народного государства. Если бы ему удалось начать все снова, он знал бы, как жить и работать по-настоящему. Но было поздно.
Теперь полковник хотел малого: отправить сына в тыл и пойти в бой. Втайне он надеялся, что не вернется из боя.
Костик мог улететь самолетом, присланным за раненым генералом. Летчик соглашался взять второго пассажира. Но ждать еще сутки он не хотел.
На рассвете самолет должен был улететь из отряда. И если Костик не придет раньше шести часов, полковник вынужден будет оставить сына, в отряде. И тогда у полковника появится новая острая забота: одновременно беречь и жизнь сына, и свою честь. Как поведет себя Костик в бою, полковник знал наверняка. Да и пойдет ли он в бой?..
— Отдохнуть вам надо… — послышался из темного угла тихий голос ординарца.
— Отстань! — перебил его полковник.
Аркадия швырнули в подвал.
Упав на холодный земляной пол, он застонал от боли и ярости. Во рту было солоно от крови.
— Майн готт! Майн готт! — услыхал он в темноте чужой немецкий голос.
— Кто здесь? — прислушиваясь к тихим вздохам, спросил Аркадий.
— Мой бог! — сказал по-немецки голос из темноты. — Я — дезертир! Я сдался в плен. Я не хочу сражаться за неправое дело. Гитлер капут!
— Капут! — яростно простонал Аркадий. — Молчал бы уж!
Немец смолк, затаился.
Аркадий встал, ощупал стены. К двери вели ступеньки. Аркадий застучал в дверь кулаками.
— Отоприте! Отоприте!
Никто не отозвался. Аркадий ожесточенно молотил кулаками в дверь, но она даже не дрожала — из таких крепких досок была сколочена. Скоро Аркадий понял, что стучать и кричать — бесполезно.
— Эй, фриц, ты давно здесь сидишь? — спросил он.
— Майн готт! Майн готт!
«Черт, я же по-русски спрашиваю!»
С трудом подбирая немецкие слова, Аркадий снова задал тот же вопрос.
— Я Штюрп, Вальтер Штюрп, — ответил немец. — Я дезертир. Партизаны расстреляют меня. Я жду смерти.
— Пр-роклятье! — воскликнул Аркадий и с утроенной яростью замолотил в дверь.
Костик стоял перед отцом с рюкзаком за спиной, в просторной крестьянской одежде.
— Значит, не останешься? — еще раз спросил полковник.
— Зачем же оставаться, если можно улететь? — с недоумением сказал Костик.
— Хорошо. — Полковник опустил голову. — Вот тебе, пакет. Здесь адреса. Обратишься к этим людям. Они тебя не оставят.
— Нас не собьют? — пряча пакет, спросил Костик.
— Не знаю.
— Значит, нет полной уверенности?
— Война! — грозно сказал полковник, страдая, что ординарец слышит этот разговор.
— Ладно, я рискну, — торопливо заговорил Костик. — Только ты позаботься о маме. Переправь и ее. У тебя есть еще самолеты?
— Макарычев! — крикнул полковник.
Маленький нос появился на пороге и с готовностью ответил:
— Здесь!
— Заводят мотор?
— Так точно.
— Проводи его, — полковник кивнул на Костяка.
— О маме, о маме не забудь. Я жду ее.
Костик пошел к двери.
— Давай, — сказал ему Макарычев. — Я сейчас.
— Ну, что тебе еще?.. — проворчал полковник, смахивая со щеки слезу.
— Что делать с этими… с полицаем и фрицем? Не брать же их с собой!
Полковник задумался.
— Отпустить так отпустить, а шлепнуть так шлепнуть, — проговорил Макарычев. — И вся канитель тут.
— Да ну их к черту! — крикнул полковник, внезапно озлобляясь. — Делай, что тебе приказано.
— Понятное дело, шлепнуть надо. Не отпускать же! — и с этими словами Макарычев закрыл дверь.
Аркадий всю ночь не спал.
Время от времени он принимался молотить кулаками в дверь, но по-прежнему никто не отвечал ему.
Ночь была потеряна.
Под утро Аркадий ощутил сквознячок и, припав к двери, обнаружил внизу щель.
Когда стало светать, он увидел в эту щель поле и самолет, стоящий совсем недалеко — метрах в пятидесяти. Аркадий видел, как к самолету пронесли кого-то на носилках. Около самолета бегал летчик, освобождая машину от креплений.
Потом Аркадий услыхал, как заработал мотор.
Наблюдая за погрузкой раненого военного, он не заметил, как к машине подошли еще двое. Один из них был парень с маленьким носом — Макарычев. Второй сначала показался Аркадию незнакомым, но, вглядевшись, он узнал и его: это был Костик Павловский.
Так последний раз пересеклись дороги Юкова и Павловского.
Костик, влезая в машину, что-то с ожесточением кричал Макарычеву. Он кричал и взмахивал сжатым кулаком.
Но что он кричал — Аркадий так и не узнал.
А Костик кричал:
— Убей! Убей его! Убей, Макарычев! Он — сволочь!
Минуту назад, выскочив на деревенскую улицу, Макарычев догнал сына полковника, похлопал ладонью по рюкзаку:
— А то бы оставался, а? — по-приятельски сказал он. — В разведку бы ходили. Шикарная жизнь у разведчика!
Костик отрицательно покачал головой:
— У меня другие планы.
— Ну, дело хозяйское, — равнодушно зевнул Макарычев. — А то бы сегодня прямо в бой. В бою весело. Все позволено.
— Нет, нет, мне нужно лететь.
— Да, ты не знал такого — Юкова? — вдруг вспомнил Макарычев.
— Вместе учились, — буркнул Костик, недовольный развязностью провожатого. — Сейчас он полицаем, говорят, заделался. Продажная тварь, и всегда таким был.
— Он у меня в подвале сидит, — самодовольно сообщил Макарычев.
— Здесь? В подвале? — оживился Костик.
— Ну да. Вчера схватили в лесу. И удостоверение полицейское при нем было. Явный диверсант!
— Убей его! — загораясь злобой, сказал Костик. — Он и мне крови достаточно попортил Убей, Макарычев! Он — предатель, я это знаю точно.
— Да я и без тебя знаю, что предатель. А вот насчет того, чтобы шлепнуть, отец как бы на дыбки не полез. Я с ним еще до войны знаком был… по одному делу.
— Убей, Макарычев! Убей! — взмолился Костик. — Что отец! Скажи ему, что я знаю: он предал много советских людей, сам их уничтожал, сам, самолично!
— Ишь ты! — мрачно ухмыльнулся Макарычев. — Видно, насолил тебе этот парень. Может, сам шлепнешь?
— Что ты, мне лететь надо!
— Как хочешь.
— Кто летит? Садись! — скомандовал летчик.
— Ну, давай, давай, воин! — Макарычев насмешливо подтолкнул Костика плечом.
— Убей! Убей его! Убей, Макарычев! Он — сволочь! — захлебываясь злобой, кричал Костик.
Самолет поднял хвост, подпрыгнул и исчез.
Аркадий опять загрохотал в дверь кулаками. Он узнал парня с маленьким носом — это был тот самый верзила, которого Аркадий видел в военкомате в первые дни войны. Он вспомнил и фамилию его — Макарычев.
— Макарычев! Макарычев! — кричал Аркадий. — Открой немедленно!
— Ну чего ты раньше времени в могилу просишься? — услыхал он из-за двери веселый голос. Заскрежетал замок. Дверь распахнулась. Аркадий увидел черную коренастую фигуру на фоне серого, в утреннем тумане, неба. В правой руке Макарычев держал автомат.
Пошатываясь — у него слегка кружилась голова, — Аркадий вышел на волю, глубоко, всей грудью вдохнул сырого, свежего, как пар над утренней рекой, воздуха.
— Але, фриц, вылезай и ты! Шнель, шнель, собака! — Из подвала показался испуганно улыбающийся Штюрп. — Два сапога — пара! — захохотал Макарычев и показал рукой в сторону невысокого пригорка. — Туда топай!
— Это куда? — спросил Аркадий.
— К командиру, куда же, — усмехнулся Макарычев. — Давай, шагай, времени мало осталось.
— Майн готт! Майн готт! — забормотал Штюрп.
Аркадий первым вышел на пригорок. Перед ним лежала небольшая лощина, кое-где поросшая кустарником. Цепляясь за кустарник, колыхался над лощиной светлосерый туман. Невдалеке подымалась стена неплотно задернутого туманом леса. Аркадий еще раз вдохнул в себя сырой и свежий воздух.
«Где же командир?» — хотел спросить он и обернулся.
Макарычев стоял с автоматом на изготовку. Пустое, просторное лицо его, на котором нос казался несущественным, ненужным бугорком, искажала очень понятная лакомая и жуткая ухмылка.
— Ты что хочешь?! Я же свой! — крикнул Аркадий.
— Свой, чужой — плевать мне! Лишний — на данном этапе! — сказал Макарычев. — Ну — молись, коль в Иисуса Христа веруешь!
Аркадий понял, что кричать, доказывать теперь бесполезно. Некогда. Не успеет он. Неслись доли секунды. Макарычев стоял в пяти метрах. Если броситься на него — сразит наповал: нельзя!
— Гляди! — вдруг крикнул Аркадий. — Что за спиной у тебя!..
Макарычев невольно обернулся. И тогда Аркадий, сделав два прыжка, с налету ударил его ребром ладони.
Он рухнул. Аркадий вырвал у него автомат.
— А-а-а! — дико взвыл Макарычев.
Аркадий увидел бегущих людей. Он попятился, готовясь стрелять. Люди распластались по земле.
«Спасай список!»
Аркадий стремглав кинулся вниз, в лощину, в кустарник. Он понимал, что сейчас не время для выяснений и переговоров. Лес приближался толстыми отчетливыми стволами деревьев.
— С-стреляй! — с трудом выкрикнул Макарычев. — Стреляй, Серега! Нет, дай мне!..
Он с колена ударил по лощине длинной неприцельной очередью. Серега бил из пистолета, положив его на кисть согнутой в локте руки.
— Погоди! — остановил его Макарычев. — Я сам.
Одна пуля сорвала кожу на шее Аркадия, вторая попала в левую руку. От ее удара рука взметнулась вверх. Но лес уже был в двух шагах.
Размахивая пистолетом, к пригорку бежал полковник Павловский.
— Каюк! — сказал Макарычев, поднялся во весь рост и отбросил автомат.
И в это время на краю деревни с визгом разорвалась первая немецкая мина.
С востока, из-за лесов поднималось солнце, и волны тумана, катившиеся по луговине, были розовыми. А верхушки леса были алыми. Туман, окутывая их, старался погасить теплый огонь восхода — и не мог, не мог погасить, оседая в бессилии. Туман распадался, рассеивался, курясь над землей. Он еще висел густыми липкими пластами в низинах, над желтеющей травой. Но и там солнце настигало его, и он, извиваясь и вздрагивая, полз по земле и таял бесследно. Скоро от тумана ничего не осталось.
Кое-как Аркадий перевязал раны и побежал в глубь леса. Стрельба сзади все усиливалась, подстегивая его. Сначала он хотел залечь в лесу, остыть, успокоиться, чтобы принять какое-нибудь решение, но пальба стала быстро приближаться, и Аркадий снова рванулся вперед. Он понимал, что в горячке боя с ним никто не станет разговаривать.
Партизаны отступали к реке, к мосту, по Аркадий не знал этого. Он тоже бежал в сторону моста, только метрах в трехстах впереди партизан.
А мост уже был в чужих руках. Возле моста лежали гитлеровцы и ждали партизан. Путь за реку был отрезан.
Аркадий вдруг увидел их, иссера-зеленых, напряженных в ожидании, — возле реки. Мост был слева. Они лежали вокруг ручного пулемета, направленного в сторону леса. Их было восемь.
Это была ловушка. Партизан ждала гибель.
А стрельба, шум, слитый из десятков голосов, все приближался.
Один немец заметил Аркадия и крикнул, вытянув руку.
Но Аркадий уже принял решение.
В этот миг он прижал приклад к животу и, поддерживая автомат коленом, открыл огонь.
Он видел, как шлепнулся немец с вытянутой рукой.
— Получай русский гостинец!
Аркадий стрелял, пока не кончились патроны.
Но в него тоже стреляли.
И снова пуля задела, Аркадия. Прилетев сзади, она обожгла плечо. На плечо и грудь брызнула кровь. Оглянувшись, Аркадий увидел других немцев: их было здесь больше, чем он предполагал. Вряд ли он мог уйти от них.
Но теперь-то Аркадий знал, что партизаны предупреждены и смогут, наверное, избежать засады.
Еще одна пуля впилась Аркадию в ногу. Оставалось одно — прыгать в реку.
Аркадий прыгнул с невысокого обрыва и поплыл. Автомат он утопил.
Справа, откуда стреляли, его загораживали кусты. Загребая здоровой рукой, он поплыл наискосок.
Сначала немцы стреляли сквозь кусты. Пули четко булькали где-то сзади Аркадия.
«А ведь уйду!» — промелькнула радостная мысль.
Река была неширокая. Противоположный берег был отлогий, песчаный. Дальше — ивняк, глухие кусты.
Плыть было можно, хотя Аркадий и чувствовал, что силы слабеют.
«Уйду!»
Перед глазами выбило из воды частые фонтанчики. Они цепочкой побежали по воде. Аркадий ушел вглубь.
Он не видел, что трое немцев выскочили на мост и стреляют по нему из автоматов. Когда он вынырнул, фонтанчики забулькали рядом.
Берег был близко, в каких-нибудь десяти метрах.
И тогда-то пуля клюнула Аркадия в спину.
Он опять ушел под воду, а когда всплыл, понял, что на этот раз ранен очень серьезно: изо рта у него хлынула кровь.
И все-таки он выскочил на песок и побежал к кустам.
Здесь его настигла еще одна пуля.
Он упал, с разбегу ударившись о мягкую сырую землю, а потом пополз. Он полз, подчиняясь единственному желанию: не умереть сразу, спасти список.
— Список… список… список! — твердил он одно и то же слово, и только список обреченных людей, четкий, как бы высеченный на каменной плите, стоял у него перед глазами в это мгновение.
Рука Аркадия взрывала податливый дерн луговины, в рот набивалась трава и земля, смешанные с кровью. Аркадию казалось, что он ползет все быстрее и быстрее; он еле поспевал за каменной плитой с высеченными на ней фамилиями; оглушительно свистел, ревел над ним ветер, рука Аркадия гребла все стремительнее и стремительнее, словно не земля была, под рукой, а воздух, словно ввысь поднялся он и свободно парил, как птица.
Но вдруг ощущение полета пропало, Аркадий почувствовал землю всем телом. Земля пахла кровью; этот острый запах бил в нос, оглушал Аркадия, и он…
Русская земля! До каких же пор ты будешь пахнуть кровью?!
ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА
Вот и закончился рассказ о друзьях из Ленинской школы.
О Саше Никитине. Об Аркадии Юкове.
Отзвучали, смолкли родные голоса — и можно ставить точку.
Но кто скажет, что жизнь прекратилась и дороги кончились?
Завершилась лишь книга, как и всякое человеческое дело, а в книгу, даже самую мудрую и длинную, вмешается только частица жизни. У всякой книги есть рамки, а у жизни рамок не бывает. Нельзя всего рассказать, всех упомянуть, все дела довести до конца.
А о старых друзьях можно бы еще долго говорить.
О Борисе Щукине. О Жене и Соне.
Мы расстаемся с ними в трудное время.
Сентябрь тысяча девятьсот сорок первого года.
Длинен еще путь до мая тысяча девятьсот сорок пятого.
Кто из них пройдет его, кто падет на полпути?..
Говорить подробно об этом — значит начать новую книгу.
Много было разговоров. Были разные версии. После войны кто-то говорил, что летом сорок второго года в одном из партизанских отрядов встречали смелого разведчика Аркадия Юкова.
А кто-то утверждал, что в сорок шестом отдыхал с Юковым в одном из санаториев на Черном море.
Может, все-таки спасся, выжил Аркадий?
Много легенд родилось в те суровые военные годы. Одни из них живут до сих пор. Другие забыты, умерли.
Смертельно раненный полковник Павловский сообщил перед кончиной Нечаеву, что кто-то спас его отряд, открыл стрельбу возле моста, только поэтому отряд не попал в ловушку. Но кто стрелял — не узнал и Нечаев.
Остается сказать немного.
Андрей Михайлович Фоменко — теперь генерал.
Мария Васильевна Лашкова — жена, его.
Семен Золотарев стал киноработником.
Николай Шатило работает врачом в одной из сельских больниц на Северном Кавказе.
Сергей Иванович Нечаев был во время войны партизанским генералом, сейчас он на пенсии.
А партийный пост его в Чесменске занял хороший наш знакомый Олег Подгайный.
В конце пятидесятых годов в Чесменск из заключения возвратился бывший полицай — Макарычев. В бою возле моста он добровольно сдался в плен, а потом работал у Дороша. Вместе их и судили.
В Чесменске Макарычев встретил Константина Павловского.
Но более подробно мы узнали об этом из одного письма.
«Здравствуй, Соня!
Сегодня я послал заявление директору нашего совхоза с просьбой продлить мне отпуск. С нетерпением хочется домой, в Заполярье, но серьезные обстоятельства заставляют меня задержаться в Чесменске еще дней на пять.
Сейчас я все объясню тебе, милая.
Начну по порядку.
Последний раз я писал тебе в день отлета из Кисловодска. Чудесно отдохнул и подлечился — ну, ты уже знаешь об этом.
Чесменск стал неузнаваем. Почти полностью разрушенный в 1941 и 1944 годах, он восстановлен, и теперь, по-моему, один из красивейших городов Союза. Чесменск построен заново — и как построен! Я привезу с собой фотографии его улиц, зданий, площадей, парков.
Прилетев в город, я тотчас же поехал в центр, туда, где стояла наша Ленинская школа. К своей радости, я обнаружил то же самое прекрасное здание. Оказывается, школа была отстроена по старому проекту. Аллея, вырубленная гитлеровцами, выросла вновь. Школьный ботанический сад тоже восстановлен. Та же, та же самая клумба красовалась на школьном дворе!
А в сорок шестом году, когда мы с тобой уехали из Чесменска, какие это были мрачные развалины! Да и весь город был таким…
Кто, ты думаешь, сейчас директор Ленинской школы? Лапчинский Всеволод Петрович, брат Люды! У него тоже нет левой ноги, но он, как и я, привык к протезу и почти незаметно, что хромает. Школьники его любят и боятся, как мы когда-то Якова Павловича.
Всеволод Петрович рассказал мне такую историю.
Не так давно в Чесменск из заключения возвратился некто Макарычев, которого судили вместе с Дорошем и Шварцем. Он отсидел свое и тихо-мирно работал где-то, пока не встретил на улице Константина Павловского. Помнишь, конечно? Бывший наш одноклассник живет в Чесменске и работает ретушером в фотоателье. Это спившийся, неряшливый, небритый человек. Но живет он на широкую ногу, имеет собственный особняк; говорят, что он женат на дочери какого-то отставного генерала.
Так вот, Макарычев, встретив его, устроил на улице скандал. Он обвинил Павловского в том, что тот толкнул его на преступление, кричал: „Я из-за тебя в Аркашку Юкова стрелял! Это ты виноват, что я столько лет на Колыме отсидел!“
Ты представляешь, Соня?! Может быть, скоро мы узнаем, как погиб и где похоронен наш Аркадий.
Мы знали, что, когда гитлеровцы нащупали и арестовали ранней осенью сорок первого года чесменское подполье, Аркадий остался в пустоте. Он вынужден был принимать самостоятельное решение. В руках у него был список людей, которых гитлеровцы намеревались схватить и уничтожить. Один экземпляр списка он оставил Жене Румянцевой. Она передала его нам. Люди были спасены. Второй экземпляр Аркадий унес с собой. Он хотел найти партизан. Но к партизанам Аркадий не пришел. След его оборвался.
И вот теперь я узнал, что два человека видели его в партизанском отряде полковника Павловского. И может быть, один из них — убийца Аркадия.
Сегодня — суббота. Завтра мы с Лапчинским съездим в Белые Горки — на могилу Шурочки и Люды. А в понедельник начнем поиски Макарычева. Жди письма.
Только что я побывал, Соня, на том месте, где оккупанты повесили Женю Румянцеву. Поплакал, по правде говоря, стоя возле памятника. Как раз строгая девушка привела к могиле пионерский отряд. Она говорила много торжественной неправды, по ее словам выходило, что Женька руководила всем чесменским подпольем, но я не стал перебивать пионервожатую. Я стоял, смотрел па маленьких пионеров, на строгую девушку и думал: „Это за вас мы пролили столько крови. Оправдаете ли вы наши надежды?“.
Вот пока и все.
Как здоровье Аркашеньки? Перестал ли он кашлять? За Люду я не беспокоюсь. Она у нас молодец. Ты все-таки не расстраивай ее дружбу с Алешей. Я уверен, что у них очень чистые, светлые отношения.
Целую тебя, дорогая Соня! Жди скоро известий. Не скучай. Скоро вернусь. Твой Борис».
1947–1961 гг.