Глава первая
СЕМЬЯ ЩУКИНЫХ
Борис был моложе Шурочки всего на один год, а в семнадцать-восемнадцать лет эта разница почти ничего не значит. О каком-то влиянии старшего на младшего тут и говорить не приходится, тем более, если младший — брат, и в свои неполные семнадцать лет — человек серьезный и уже воображающий себя вполне самостоятельным. Сестре, может быть, и хотелось заставить его подчиниться, но это было не в ее воле. Брат уже перестал быть мальчиком, ростом он на целую голову выше ее, — статный, широкоплечий. Уже заглядывает в зеркало, старательно утюжит ладонями и без того острые складки брюк. Ого! Шурочка понимает: если брат закручивает свои непослушные вихры в замысловатые крендели, значит неспроста… Попробуй-ка упрекни, пристыди или урезонь такого, если у самой в глазах так и скачет озорной огонек детства.
Однако, входя в роль старшей сестры, Шурочка время от времени пыталась давать Борису кое-какие советы. Строптивый брат кривил губы, насмешливо смотрел на сестру, и разговор кончался обыкновенной ссорой.
— У-у, ежик! — со слезами обиды возмущалась сестра. — Был бы ты года на три моложе меня!
— Я бы умер с горя, если бы стал моложе, — не сдавался брат. — Ты бы из меня веревочки вила.
— Ты не любишь, даже не уважаешь меня! — продолжала Шурочка.
— За что же уважать тебя, злючку такую? — оправдывался Борис.
Ни отец, ни мать не вмешивались в их «распри».
Отец, Сергей Васильевич, большой и сутулый, моложавый на вид, с нетерпеливыми движениями, даже считал, что в молодости крупно поспорить — полезно: принципиальность развивается.
— Не мешай ты им, мать, дай всласть высказаться, — просил он жену, энергичную и крутую, когда она пыталась мимоходом усмирить «молодых петушков». — Брат с сестрой ссорятся, только тешатся, — внушительно заключал он, переиначивая старую пословицу.
В доме Сергей Васильевич пользовался незыблемым авторитетом, и каждое его слово считалось непререкаемым. Он говорил неторопливо, словно боясь обронить лишнее, ненужное слово. Скажет фразу — подождет, убеждаясь, должно быть, услышали его дети или нет, а потом, если обстоятельства не требуют длительной беседы, добавит еще пару слов. Эти заключительные слова часто имели свойство поднимать в груди Бориса и Шурочки бурю покаянных чувств.
Если же отец считал, что несколько слов не помогут излечить замеченную дурную наклонность сына или дочери, — любая домашняя работа откладывалась в сторону. Минут пять он задумчиво крутил усы и лишь после этого спокойно говорил:
— А ну-ка, Борис (или Шурочка), давай потолкуем.
Действовал он не в упор, не с плеча, как Марфа Филатовна, а по-своему, не подавляя детей своим авторитетом, а убеждая их. Иной раз, когда Борис или Шурочка забывали в мирной беседе о своей провинности, Сергей Васильевич, словно невзначай, бросал слово, которое метко определяло сущность неправильного поступка.
Оно, это неожиданное слово, в устах отца приобретало особый смысл и запоминалось надолго.
Как многие люди, имеющие большой жизненный опыт, отец не пытался мелочно опекать детей и жене советовал меньше вторгаться в их жизнь. Но внешне равнодушный к повседневным заботам Шурочки и Бориса, он на самом деле каждую минуту внимательно приглядывался к ним и, когда требовалось, мог взглядом или даже покашливанием предупредить ребячью глупость.
Больше всего на свете Сергей Васильевич не любил в людях лжи, зазнайства, слабохарактерности. Воспитывая детей, он хотел не только видеть их людьми самостоятельными, но, самое главное, честными и принципиальными, волевыми людьми. Он хорошо понимал их и знал, что несмотря на серьезные различия в характерах (Шурочка была девушка бойкого, веселого, общительного нрава, Борис, наоборот, как мы уже знаем, был тихий, застенчивый, даже робкий мальчик), их связывает общность стремлений, любовь к природе: сестра и брат мечтали о покорении стихий.
Шурочка с детства возилась с минералами. Она любила разноцветные камни, синие, словно эмалированные ракушки, бредила золотыми жилами, тайгой, хранящей под корнями гордых лиственниц пласты каменного угля. Родители имели намерение учить Шурочку в техникуме, но девушка настояла на своем: обуреваемая жаждой странствований, она еще в шестом классе школы, после экскурсии, совершенной школьным кружком юных натуралистов на Урал, мечтала стать геологом-разведчиком. На семейном совете вокруг самовара она обещала закончить десятилетку только на «отлично» и сдержала слово. Отец гордо подкрутил усы, взглянув на ее похвальную грамоту. В этом году она так же успешно заканчивала первый курс горного института.
Борису нравились цветы, мохнатые колосья ячменя, бордовая свекла с ботвой сочной и яркой… Он хотел стать агрономом. Каждую весну он настойчиво спорил с матерью из-за каждого квадратного метра огорода: выращивал рябые арбузы величиной с хороший чугун, на плетях тыкв прививал ростки дынь и огурцов.
Первым судьей и ценителем невиданных гибридов Бориса была Шурочка. Принимая из рук брата какой-нибудь удивительный плод удачного скрещивания, например, самую обычную на вид тыкву, обладающую вкусом дыни, она глядела на брата с благоговением.
— Что за чудо! — восклицала она.
— Разве это чудо? — вздыхал Борис. — Это всякий умеет. Вот у Мичурина, я читал, каждое дерево было чудом. А у меня… Какое же это чудо! Вот закончу десятилетку, сельскохозяйственную академию и начну работать по-настоящему. Приезжай тогда ко мне — увидишь настоящее чудо!
И Шурочка верила младшему брату. Она знала: будет и чудо, и многое другое, прекрасное, необыкновенное.
Чудесное время переживала простая рабочая семья Щукиных. Время семейного счастья, когда всего в меру — и радостей, и забот. Время устойчивого достатка, когда всегда о чем-нибудь можно мечтать. Да, чудесное время, когда человек знает, что его ждут неограниченные возможности в будущем, и чувствует себя по-настоящему свободным.
ВОЛЕЮ ГЛАВЫ СЕМЬИ
Борис сооружал у себя во дворе, под старой яблоней, турник.
В день спартакиады он мысленно дал себе клятву, что будет заниматься спортом. На свои скромные сбережения он купил гантели. Каждое утро тридцать минут проделывал гимнастические упражнения, бегал, пытался ходить на руках, — на пятый день он уже мог, неуклюже поддерживая равновесие, преодолеть метров десять. И вот теперь, раздобыв на складе металлолома толстый, не очень ржавый металлический штырь, могущий служить перекладиной, Борис приступил к сооружению турника. Он поставил перед собой цель: к осени делать подъем разгибом, а зимой научиться, в школьном физзале, крутить «солнце».
Разметив расстояние между столбами, Борис лопатой снял крепко прошитый корнями трав дерн и, деловито поплевывая на руки, принялся копать ямы под столбы. Он работал без рубашки, и спина его скоро покрылась прозрачными капельками пота.
На террасу вышел Сергей Васильевич, голый по пояс, с полотенцем на плече.
— Начал? — спросил он.
— Да. Шкурки[25] принес, папа?
— Есть шкурка, есть.
К затее Бориса отец отнесся очень одобрительно. «Давай, давай, сынок, — сказал он. — Я и сам подтягиваться буду, а то брюхо начинает расти, тяжелею».
Сергей Васильевич спустился с веранды, налил из водопроводного крана ведро воды и позвал Бориса:
— Ну-ка, сынок, полей мне на спину.
— Поспал бы еще, папа, — посоветовал ему Борис, доставая из сарая ковшик. — Ты же вернулся в первом часу…
— Да, после смены у нас совещание рационализаторов было: докладывал о своем приспособлении.
Борис с любовью взглянул на загорелые, широкие плечи отца и его мускулистую грудь.
— Ну и как? Одобрили твое предложение?
Сергей Васильевич нагнулся.
— Приняли. Лей…
Борис сунул ковш в ведро и с размаху вылил воду на крепкую спину отца.
— Осторожнее! — вздрагивая, вскрикнул Сергей Васильевич. — Ишь, обрадовался… Ты медленней, с чувством лей, чтобы холод понемногу тело пронимал. А то — сразу! Ну, лей.
— Э-э, слаб ты, папа!
— Ладно, ладно, слаб, ты проживи с мое.
Сергей Васильевич закряхтел от удовольствия и, отфыркиваясь, протянул:
— Ле-е-ей! Ле-ей помаленьку-у-у!
— Так, так его, Борис! — весело крикнула с веранды Марфа Филатовна.
Она вышла из комнаты с медным тазом в руках и, присев на нижнюю ступеньку крылечка, принялась чистить таз толченым кирпичом.
— Лей, чтобы вышибло из него изобретательский угар, а то всю ночь заснуть не давал: рационализация да рационализация, — продолжала она. — Я спать до смерти хочу, а он все рассказывает, какую выгоду принесет его приспособление.
Сергей Васильевич на миг разогнулся, повел плечами.
— А как же! — с гордостью сказал он. — Пойми, это же не просто какая-нибудь пустяковина! От этого несчастного, как ты говоришь, крючка государству в год триста пятьдесят тысяч чистого доходу. Триста пятьдесят тысяч — а ну-ка!
— Да уж слыхала, говорят на заводе! — Марфа Филатовна весело вздохнула. — Погляжу я на вас и диву даюсь: в кого вы все пошли, изобретатели да рационализаторы! Один всю квартиру железом завалил, спать не дает, другой природу рационализирует, пол-огорода у матери отхватил, для картошки места всего с пятачок осталось. Третья — разные каменья да раковины под кровать таскает. Право слово, не пойму, в кого удались. Беда мне с вами!
Глаза Марфы Филатовны, синие, еще почти не вылинявшие, — такие же глаза по наследству достались и Шурочке, — молодо лучились.
— В Советскую власть удались! — посмеивался Сергей Васильевич, растирая грудь мохнатым полотенцем. — Семья у нас рабочая, мастеровая.
— Я, мама, пожалуй, сегодня еще клочок грядки у вас отхвачу, — вмешался в разговор Борис. — Сейчас мне Олег черенок редкого сорта яблони принесет: на яблоньке-дичке его привью. А потом пересадить яблоньку нужно будет…
— И не думай! — решительно заявила Марфа Филатовна. — Не дам тебе больше земли! Черенки прививаешь, а яблок все нет…
— Будут, мама! — твердо сказал Борис. — Вот приеду к вам из академии, а у вас уже целый сад!
— Правильно, Борис! — поддержал сына Сергей Васильевич. — Картошка, она и есть картошка, съешь ее и никакого следа, а сад землю украшает. Человеку положено украшать землю, сады растить. Для этого создан человек!
Он похлопал себя по груди ладонями и удовлетворенно вздохнул:
— Хорошо освежился! Десять лет с плеч как рукой сняло. Теперь мне всего тридцать один!
И обращаясь к сыну, добавил:
— Ну, иду одеваться, а потом к тебе на помощь. Мать заставит, я знаю, огород поливать, я отобьюсь: польем вечером. Задача номер один у нас такая: поставить турник. Только условие, на первых порах подсаживать на этот турник меня будешь.
Направляясь к веранде, он мимоходом заметил:
— Носовой платок я твой поднял. Он, конечно, грязный и временно не нужен, но под диваном ему не место все-таки.
Борис покраснел. Ох, зоркие глаза у отца! Все замечают.
«Надо будет костюм почистить, — подумал он, — а то и за него нагоняй будет!»
Сигнальный выкрик Олега Подгайного прервал его размышления. Ярый противник дверей и калиток, Олег лез через забор.
Борис обернулся к нему и нетерпеливо спросил:
— Добыл?
— А как же! Мое слово твердое!
— Ну, давай, давай сюда!
— Вот он! Золотой ренет, мичуринский сорт, — протягивая приятелю черенок яблони, горделиво сообщил Олег.
Борис осторожно принял из рук мальчишки подарок.
— Не украл? — придирчиво спросил он.
Олег обиженно надул губы.
— Ты мне не доверяешь, Борис? Что я, шарлатан какой? Жулик? Будь спокоен, я сначала рассудил сам с собой и пришел к выводу: не может быть, чтобы хозяин сада не подарил мне один маленький сучок. Так что мой план с самого начала на честной основе был задуман…
— Это сначала, а потом добыл как?
— Сначала я хотел с налету сучок добыть: встретил этого папашу около базара, кошелку ему донес — все чин чином. Но не тут-то было! Как только старик понял, что мне черенок нужен, — наотрез отказался дать и даже кошелку отобрал: «Я, говорит, думал ты из вежливости к старому человеку, а ты за мзду!» Но я ведь тоже в дипломатии понимаю. Натаскал ему в бочку пятьдесят ведер воды, — видишь, штаны мокрые? — беседу завязал о садоводстве… Ну и старичок не выдержал — по моему выбору сучок срезал. Подходящий сучок, правда?
— Черенок хороший. Спасибо, Олег!
— За что же спасибо? — небрежно отмахнулся Подгайный. — Я люблю интересные поручения. Смекалка развивается. Только интересно мне, неужели из этого махонького сучка яблоню вырастишь?
— Он мне для опытов нужен.
— А-а, для опытов! Это другое дело. А ты знаешь, меня в штат взяли! Завтра выезжаем в Белые Горки.
— Завидую я тебе, Олег! — вздохнул Борис. — В Белых Горках — опытный участок доктора биологических наук Наумова.
— Тоже яблони выращивает?
— Нет, у него технические культуры. Он выводит новый сорт каучуконосов.
— Это — резина?
— Да, сырье для резиновой промышленности. Хотел бы я там побывать!
— Так поедем!
— С деньгами у нас сейчас не очень. Папа с мамой на курорт в августе едут, подлечиться хотят. Это — нужнее.
— Да, деньги, деньги! — грустно сказал Олег. — И зачем только их выдумали? Скорее бы коммунизм! Никаких денег не нужно будет.
— О чем разговор? — подойдя сзади, спросил Сергей Васильевич. — О коммунизме? — Он протянул Олегу руку. — Привет, молодой человек!
Олег с уважением пожал руку Щукина старшего.
— Крепка, крепка лапка! — сказал Сергей Васильевич. — Ну-ка, покажи. Что ж, рабочая рука — в ссадинах и мозолях. Самая подходящая для строительства коммунизма! Вот закончишь школу, получишь специальность и примешься наравне со всеми.
— А успею, Сергей Васильевич?
— Непременно успеешь, непременно!
— Хорошо бы, Сергей Васильевич! — воскликнул Олег.
— А что же ты думал, коммунизм построить — раз плюнуть? Только в сказках по-щучьему велению все делается, а коммунизм не сказка, языком его не построишь!
— Вы думаете, лет двадцать ждать надо?
— Не ждать — работать!
— Двадцать лет?
— Да, если не помешают.
— А если помешают?
— Ну, будет видно тогда! — строго сказал Сергей Васильевич. — Тогда воевать будем. А пока у нас — мирная жизнь и, дай бог, чтобы ее, войны, никогда не было. — Сергей Васильевич поглядел на Бориса. — Так, значит, в Белые Горки съездить хочется?
— Да нет, папа, это я так… — смутился Борис. — Еще успею.
— Зачем же откладывать? — возразил Сергей Васильевич. — Куй железо, пока горячо.
— Но ведь вы с мамой на курорт…
— Съездим, съездим на курорт! Надо же в Черном море хоть раз поплавать. Мы — рабочий класс, люди не бедные. А если, бывает, издержимся — заработаем. Деньги — дело наживное, вы, ребятки, бросьте о деньгах думать. Не капиталисты мы, копить золото в сундуках нам нечего. Деньги как можно быстрее государству возвращать надо. Я вот на днях триста рублей премии за свое предложение получу. Большие деньги! Конечно, я знаю, что мать придумает израсходовать их по-своему, на то она и хозяйка в доме. Но я разве не глава семьи?
— Глава! — сказал Борис, расплываясь в улыбке.
— Так вот, волею главы семьи — сто рублей выделяю на поездку в Белые Горки. Поезжай, Борис!
— Папа, да ты гений!
— Поезжай, поезжай. Кстати, подарочек моей двоюродной сестре отвезешь, она ведь живет там рядом. Можешь у нее и устроиться. Поживи недельки две, отдохни, подыши деревенским воздухом. Отдыхать — надо. Работать нам еще много придется. Мы — рабочий класс!
— Папа-а! — закричал Борис, взбрыкнув, и пошел, пошел колесить по двору на руках.
— Здорово! — изумился Олег. — Ну-ка и я.
Уморительно дрыгая ногами, он пустился вслед за Борисом. Падал и снова продолжал эту смешную гонку.
— Ты смотри-и! — одобрительно протянул Сергей Васильевич. — Попробую и я. Только бы с улицы никто не увидел, а то скажут, с ума сошел старый черт!
Марфа Филатовна, выйдя на веранду, пораженно всплеснула руками: во дворе стояли вниз головой сразу три человека.
— Господи! — сказала она. — Из-за такого спорта все соседи сбегутся!..
— Давай, мать! — поощрительно крикнул Сергей Васильевич. — Следуй нашему примеру!
СТРАННЫЙ ПЛЕН
В конце июля Борис выехал в дачный поселок Белые Горки.
Двоюродная сестра отца жила в деревне Ивантеевке, в трех километрах от дачного поселка. Выйдя из вагона дачного поезда на маленьком полустанке, — у железнодорожников он числился под каким-то номером, пассажиры же звали его просто Полустанком, — Борис первым делом решил познакомиться со своей родственницей, у нее он должен был, по совету отца, жить.
От Полустанка в мир полей и лесов вели две тропы. Одна поворачивала влево — к Белым Горкам, другая, узкая и зеленая, вилась в сторону деревни Ивантеевки. Она пересекала неширокий луг, усыпанный копешками свежего сена, и скрывалась в еловом лесу.
Был полдень. Солнце стояло над головой, и вокруг Полустанка до самого леса почти не было теней; каждая травинка сверху и донизу, до самого корневища, была озарена и пронизана горячим солнечным светом. У Бориса было такое ощущение, что и тело его, как травинка, насквозь прогрето лучами, и запах душистого сена, смешанный с горьковатым на вкус дымком паровоза, — это запах солнца. Солнцем был полон весь мир.
Борис любил это солнце русского лета. Он знал, что оно не жжет, не убивает, а дает жизнь. Лишь в редкие годы оно, утратив меру, приносит бедствия. В этот год оно пекло так, как это нужно было людям, — ни больше ни меньше. Солнцем можно было дышать, и все, от человека до самой мизерной букашки дышало им.
Поудобнее приладив на плечах ремни тощего рюкзака, в котором лежало несколько книг, смена белья и подарок двоюродной сестре отца — отрез ситца на платье, Борис оставил за спиной Полустанок и пошел к лесу.
Траву на лугу скосили уже давненько: сквозь густую щетку пожелтевшей луговой стерни пробивалась нежная зелень отавы. Слева, метрах в пятистах, человек десять колхозников метали свежее сено в стога.
«Дожди пройдут — второй укос поспеет», — определил Борис.
Так, размышляя о травах, о сене и любуясь густотой копешек, он дошел до леса. Откуда ни возьмись, в этот миг сорвался ветерок, листва берез весело закипела, словно приветствуя Бориса.
Впрочем, листва, быть может, предупреждала его…
На шесте, у самых дверей в лес, был прибит исписанный углем лист фанеры. «Прохожий, стой!» — приказывала первая крупная строка.
Борис остановился и стал читать:
«Прохожий, стой! Если ты не спешишь, обойди лес другой стороной. Здесь производятся военные действия. К подводам и колхозникам эта просьба не относится».
Борис недоуменно пожал плечами. Обходить лес? Зачем? И как? В лес вела только одна тропа. Других дорог Борис не знал. Вокруг не было ни души.
«Может быть, это шутка?»
«К подводам и колхозникам эта просьба не относится», — перечитал Борис и облегченно засмеялся.
«То, что я не подвода, это всякий поймет, — подумал он, — но кто определит, колхозник я или не колхозник?»
— Что вы, товарищи военные, я же колхозник, я спешу! — сказал он вслух. — У меня срочное поручение председателя!
«А где ты живешь, молодой человек?» — спросит меня командир.
«В деревне Ивантеевке, дом номер семь. Щукин Борис».
«Проходи! Да гляди в оба!»
И с этими словами Борис углубился в лес.
Но прошел он всего шагов десять.
Откуда-то сверху, кажется, с березы, под крону которой он только что ступил, свалился на Бориса человек. На мгновение раньше Борис увидел, как в трех шагах от него задрожал и приподнялся куст и из-под него глянули кровожадные, разбойничьи глаза.
Ловкая подножка свалила Бориса на землю.
Борис закричал:
— Ребята, что вы, я кол…
Шершавая ладонь зажала его рот.
Через секунду во рту Бориса торчал тугой пучок горькой противной травы. Еще через секунду с плеч его был бесцеремонно сорван рюкзак. А через полминуты руки Бориса были крепко стянуты сзади чем-то плоским, по всей вероятности, сыромятным ремешком.
— Готов гусь! — сказал один из «разбойников».
— Ишь ты — кол! — засмеялся другой.
Над Борисом стояли два паренька. Штаны у них были засучены до колен, а рубашки по локоть. У каждого на рубашке, с левой стороны, пришита пятиконечная звезда, вырезанная из красной материи. На поясе у паренька, свалившегося с березы, болтался деревянный кинжал, вложенный в брезентовый самодельный чехол. На животе второго, рыжего, как рысь, — он прыгнул на Бориса с земли, — висел в большой деревянной кобуре пугач, очень похожий на маузер. Другого оружия молодые воины не имели. Было им лет по пятнадцать.
Воин с березы показался Борису более симпатичным, и он глазами и движениями мускулов лица пытался дать понять ему, что кляп из травы мешает пленнику сообщить некую важную тайну.
Но симпатичный воин оборвал усилия Бориса насмешливым окриком:
— Что гляделками водишь? Попался, так не пищи!
А Борис и рад был запищать, да не мог.
— Ты слыхал, как он репетировал? — спросил рыжий.
— Конечно!
— Хитер! Ну-ка, что у него в рюкзаке?
Рыжий расстегнул рюкзак, стал извлекать из него вещи.
— Смотри, Васька, — говорил он своему товарищу, — книги! «Ботаника»! Трусы! Майка! А это что? Кренделя какие-то! Материя! Ну и хите-ер! Какая конспирация! Ты видишь, какая конспирация?
— Правильная конспирация!
— Хите-ер! — тянул рыжий.
— Хите-ер! — тянул и Васька.
— Ладно, ведем к командиру! Ты впереди, я сзади, он посередке. Ты слышишь? — обратился рыжий к Борису. — Пойдешь посредине. И не вздумай бежать: у нас тут весь лес под контролем.
Борис выплюнул кляп и закричал:
— Немедленно развяжите меня! Прежде всего нужно спросить человека, кто он и откуда!
— Ай-яй-яй! — покачал головой рыжий. — Дисциплинки у этих «зеленых» нету! Или ты «синий»? Все равно, мы тех и других бьем. Васька, дай платок!
— Я не знаю никаких «синих» и «зеленых», — продолжал Борис.
Не слушая его, рыжий водворил кляп на место, наложил на него повязку из грязного носового платка.
— Теперь не выплюнешь! Вставай! Ну!..
И вот уже Борис понуро плетется по глухой лесной тропе, охраняемый странными босоногими воинами. Злость кипит в нем. Выхода у злости нет…
В эту минуту впереди раздается окрик:
— Пароль!
— Красная Армия! — отвечает рыжий.
Бориса вывели на полянку, в конце которой стояло человек шесть таких же босоногих воинов. Рыжий подбежал к одному из них, самому рослому, — чуть ниже звезды у него была пришита к рубашке тоненькая красная полоска, — и отрапортовал:
— Товарищ командир, пойман подозрительный лазутчик!
— Подведите! — важно распорядился рослый.
Этому пареньку было лет шестнадцать. Впрочем, он мог быть и ровесником Бориса: над верхней губой пробивался у него черный юношеский пушок. Он был смугл, строен и бесстрастен.
— Подозрительный? — переспросил он, окинув Бориса спокойным взглядом. Подумав немного, не спеша обошел вокруг пленника. — Да, что-то он глядит… и вообще, не радуется, видно. (А Борис глядел зло, пронзительно). — Что это вы ему рот заткнули?
— Бранится! — ответил рыжий. — И потом — для конспирации.
— Та-ак. Что же мне с ним делать? Времени-то нет…
— Посадить его в сторожку… к тому. Маршал разберется, — посоветовал один из босоногих воинов.
— Ладно. Веди, Васька, в сторожку, а ты, — обратился рослый к рыжему, — снова на пост. Дисциплинки нет! Бросаете пост без разрешения.
— Това-рищ команди-ир! — заныл Васька. — Он же большо-ой, он убежи-ит, когда я оди-ин…
— Ладно, ведите вдвоем. Да быстрее! И сразу на пост. За мной!
Команда, предводительствуемая рослым, исчезла в лесу.
— Воображает из себя! — проворчал рыжий. — Мне командирское звание тоже присвоено, только я прямоугольник не успел нашить.
Борис понял, что эти слова относятся к нему.
— Ну, придется завязать тебе глаза, — продолжал рыжий. — Для конспирации. Траву ты можешь выплюнуть. И не обижайся: война есть война.
— Ребята! — взмолился Борис, как только ему вынули кляп. — Я повторяю, что произошло недоразумение…
Воины засмеялись.
— Это правда! Я не имею никакого отношения к вашей игре…
— У нас не игра, — строго сказал рыжий. — У нас производятся такие же военные действия, как и у вас.
— Я не знаю, у кого это — у вас! Я только что приехал из города…
Воины снова засмеялись.
— Хитер, хитер! — сказал рыжий. — Объяснишь это маршалу, а у нас приказ. Прошу прощения, товарищ лазутчик, я завязываю глаза. Я гуманно. Не больно?
Борис понял, что ему все равно не поверят, и с отчаянием крикнул:
— Пошли вы к черту!
— Давно бы так.
— За этого лазутчика маршал и мне прямоугольник разрешит носить! — хвастливо заявил Васька.
«Маршал какой-то! — подумал Борис. — Вот еще несчастье!..»
— Давай прямо! — скомандовал рыжий.
Первые сто метров Борис прошел неуверенно, а потом стал привыкать. Он на ходу ощупью чувствовал изгибы лесной тропы и уже не натыкался на густые колючие еловые лапы.
«Хоть практику получу, авось еще придется в жизни», — невесело размышлял он.
— Осторожнее, канава, — предупредил рыжий.
— Пароль? — закричал кто-то впереди.
— Красная Армия! Принимай еще одного.
Борис почувствовал, что лицо его озарилось солнцем: они снова вышли на поляну.
— Сколько мне стоять здесь? — запальчиво спросил тот, который требовал пароль. — С утра стою и стою!..
— Сколько командир прикажет. Зри в три, понял? Важная персона!
Лязгнула щеколда. Рыжий сорвал с лица Бориса повязку и втолкнул его в помещение.
— Отдыхай, товарищ лазутчик!
Дверь захлопнулась.
Закопченные стены. Низкий потолок. Два малюсеньких окошечка. Старая полуразвалившаяся печка…
На широкой скамейке возле печки лежал Никитин.
— Борис!
— Саша!
Никитин вскочил.
Одноклассники обнялись, как старые, добрые друзья.
— Как ты попал сюда?
— А ты как?
— Меня какие-то в плен взяли!
— Ну и меня в плен!
— Объясни мне, что здесь происходит?
— Садись, Борис, все объясню.
— Это что-то невероятное!..
— Да нет, ничего невероятного нет. Что касается меня, то я… — Саша покачал головой и задумался. Словно забыв о Борисе, он постукивал ребром ладони по скамейке.
Борис ждал.
А Саша думал: «С чего начать?..»
Да, начать рассказ ему было трудно.