Холхой без ключа открыл замок на двери дома Еши. Мужчины вошли. На печурке стоит чугунчашка с недопитым чаем, лежит кусок пригоревшей лепешки. На гвозде — старый халат, летняя шапка. В углу — неубранная постель. Все бывали много раз у Еши, но сейчас каждый подумал: «Не лучше нас жил бедняга».
Вот самодельный сундук. В нем лежит красная узда, старые сапоги Еши, синий халат, полученный на скачках, который он так берег.
Нет-теперь ни Еши, ни Рыжухи.
Из сундука достали хур и смычок. Ухинхэн вздохнул: «Никто на нем больше не сыграет».
За божницей нашли ключи от амбаров, папку с бумагами, замерзшие чернила… Все вышли. Ухинхэн нерешительно остановился на крыльце, в руках ключи и папка с бумагами.
— Открывай амбары, чего стоишь! — громко крикнул кто-то из толпы.
Этот резкий окрик вывел людей из оцепенения. Глаза заблестели, движения стали живее, на лицах появилась решимость.
— Открывай! — раздалось уже несколько голосов.
— Нельзя. Подождем зайсана.
— Чего ждать! Сами возьмем.
— Да там взять-то нечего, однако.
— Найдем!
— Открывай скорее!
— Нельзя без властей. Скажут — самоуправство.
К Ухинхэну подошел парень из второго табангутского рода, тот, который вчера говорил тайше обидные слова. Он хотел вырвать ключи. Ухинхэн оттолкнул его. В это время подошли Тыкши Данзанов и Гомбо Цоктоев.
— Это что такое? Смута? Будете ответ держать!
— Сначала вы ответите!
— Молчать!
— Сам помолчи, зайсан. Лучше открывай амбары!
— В них же ничего нет.
— Открывай!
Улусники окружили Данзанова и Цоктоева тесным кольцом, пошли к амбарам. Как щепки, попавшие в водоворот, двигались Тыкши и Гомбо.
Вот и амбар» Данзанов приметил, что у амбара валяются колья, камни. Не убежишь, придется открыть. Он повернулся к толпе, заговорил:
— Сородичи мои… Разве я стал бы скрывать от вас муку? Я за вас душой болею…
— Открывай! — загудел народ.
Данзанов понял: чуть помедлишь — и произойдет что-то страшное. Он торопливо сунул ключ в замок. Руки трясутся. Ключ свободно крутится в замке. Данзанов взял другой ключ, но не может попасть в замочную скважину. Кто-то положил ему на плечо тяжелую руку, дышит в затылок.
— Ты что, уснул?
— Сейчас, сейчас… — не оглядываясь, забормотал зайсан.
— Тише! Не напирайте! — Ухинхэн оттеснил улусников от Тыкши. Он знал: если они прибьют зайсана — навредят себе…
Дверь открылась. Люди хлынули в амбар, чуть не смяли Данзанова и Цоктоева, втолкнули и их. И тут все увидели: ни муки, ни зерна в амбаре нет. И хотя ожидали этого, у каждого сжалось сердце: теперь даже надеяться не на что. Окажись в, амбаре мешки с мукой, улусники не стали бы дожидаться разрешения начальства, не посчитались бы с законами, растащили бы их, не думая о последствиях.
Но муки нет. Вдоль стен пустые сусеки. На полках — пустые мешки с черными клеймами, с гербами. По сусекам с писком бегают мыши. Тут же стоят две мышеловки, обе с живыми крысами. Еши, видно, зарядил их перед отъездом в Селенгинск. В стороне по-хозяйски сложены гири и круглые серые камни с пометками: «10 фунтов», «25 фунтов». С потолка спускаются весы с квадратными досками.
Кто-то тяжело выругался и проговорил со злобой и удивлением:
— Все сожрали!
Данзанов искоса посматривал на тяжелый замок в руках Холхоя. Стукнет разок — и нет Тыкши Данзанова. И никто не помянет добрым словом… Жизнь показалась Тыкши шаткой и ненадежной: «Вчера — зайсан, «начальник, а сегодня — как та крыса в мышеловке».
— Чисто подмели амбар. Хлебом даже не пахнет, — с горечью сказал Сундай.
Данзанов втянул голову в плечи. Ему хотелось стать маленьким, незаметным… Куда девалась спесь? «Все стерплю, только б живым остаться». В коленях мелкая дрожь, в голову назойливо лезут трусливые мысли: «Неужели убьют? Я даже дочь не успел замуж выдать…»
Улусники повернулись к выходу. Цоктоев на пороге споткнулся, кто-то больно толкнул его в спину.
— Не болтайся под ногами!
Случись это еще вчера, Цоктоев стал бы ругаться, искать, виновного, грозил бы законом, тайшой. А сейчас только пригнулся, будто ожидая новых ударов. Но его больше, не тронули. Гурьбой подошли ко второму амбару. Открыли. В нем не оказалось ни весов, ни гирь, ни даже мышей… Данзанов заискивающе проговорил:
— Нету зерна, я же знаю… А вы не верили.
Из толпы послышались сердитые голоса:
— Богатые сожрали, вот и нету.
— Уж точно — не амбары, а пустышки.
— Сжечь бы их!
Данзанов с наслаждением обругал бы всех этих людей. Его подмывало сказать, что казенную муку пропил, проиграл Еши, которого они считали честным. Но он смолчал, вспомнил, что камни и колья валяются рядом. Снова начал озираться по сторонам — как бы уйти целым и невредимым. Но улусники не торопились отпустить его.
Ухинхэн стал рассматривать бумаги в папке Еши. Он оглядел улусников — от них помощи ждать нечего. Редко кто умеет и по-монгольски нацарапать свою фамилию. А многие бумаги написаны по-русски. Ухинхэн подошел к Тыкши Данзанову, протянул ему какой-то список.
— Ну-ка, зайсан, прочтите. У вас глаза, однако, привычнее.
Данзанов взял бумагу и сразу осмелел, будто Ухинхэн дал ему крылья, которые спасут его… Он заглянул в список и улыбнулся. Сейчас он ударит этих голодранцев больнее, чем палкой.
— Это список должников, — громко объявил Данзанов. — Здесь написано, что Эрдэмтэ должен в амбар два пуда зерна, Холхой — один пуд. Сундай — двадцать фунтов…
Народ приуныл. У многих и в самом деле есть старые долги… Давно бы отдали — да чем отдашь? Нужда с каждым годом все большая и большая…
Данзанов насмешливо скривил губы:
— Вы сами растащили зерно… Взять-то взяли, а не вернули. Вот амбары и пустые. А обвиняете нойонов.
— Мы брали горстями, а вы загребали возами.
Данзанов вызывающе посмотрел на улусников.
— А четыреста сорок пудов? Вчера все слышали, что Еши Жамсуев…
Договорить ему не дали. Со всех сторон закричали:
— Жамсуева не трогай!
— Еши не виноват!
— Чего кричите? — повысил голос Данзанов. — Вот список. Здесь ваши долги черным по белому записаны. Вот ты, Дагдай, еще в прошлом году взял пуд, да потом еще десять фунтов..
— Ну, эти фунты все равно никого не спасли бы.
— Как же… Шерсть на баране тоже из отдельных волосков состоит… — усмехнулся Данзанов.
— Читай дальше. Может, и те должны, у кого мука есть.
Тыкши снова начал читать список. Должники — одна беднота. — что с них возьмешь?
Ухинхэн перебирает в папке бумаги с гербовыми печатями. Данзанов потянулся к папке.
— Ты не поймешь — сказал он Ухинхэну. — Давай я их дома разберу.
— Не отдавай ему, Ухинхэн! — забеспокоился Дагдай. — Потом и следа этих бумаг не сыщешь!
— Верно! — загудела толпа…
— Как так — не давать? Я же зайсан, должностное лицо.
— Знаем, какое ты лицо…
— Читай при нас.
— Может, кто богатый должен?
— Разве богатому нужно магазейное зерно? — пожал плечами Данзанов. — Все это старые бумаги. Их давно выбросить надо…
— А может, и не так. Мы как слепые — ничего не видим, — вздохнул Холхой.
— Вот если бы кто-нибудь грамоту понимал…
И тут вспомнили про Доржи. Вместе с другими мальчишками он стоял поодаль и смотрел во все глаза.
— Погляди, Доржи, что это за бумаги. Помоги разобраться.
— Ничего интересного в этих бумагах нет, — буркнул Данзанов. — Да и не поймет мальчишка. Отдай. Сопли сначала утри, потом казенные бумаги трогай. Отдай, говорят!
— Не отдавай, Доржи. Порвет, на ветер бросит. Потом ищи. Видать, важная бумага, раз не хочет, чтобы ты нам прочитал.
Доржи отступил, спрятал бумаги за спину.
Потом так и впился в черные строчки. Взрослые люди ждут от него помощи.
Мальчик помахал бумагой с гербом.
— Это о порядке выдачи ссуды.
Ухинхэн взял у Доржи бумагу и подал Данзанову:
— Можешь выбросить или тайше на память подарить.
— А это указ от первого декабря тысяча восемьсот двадцать девятого года о запрещении корчемного вина. Корчмарей, которые не старше двадцати лет, надлежит отдавать в солдаты, а тех, кто старше, — в исправительные арестантские роты. В тюрьму, значит.
Ухинхэн передал и эту бумагу Данзанову:
— Нас это не касается; не то что вино из хлеба гнать — на болтушку для ребят муки. нет.
Данзанов с тоской и ненавистью посмотрел на Доржи. У того в руках замасленный клочок бумаги: распоряжение Тыкши Данзанова на выдачу из амбара двадцати пудов зерна Мархансаю Жарбаеву «за огораживание территории экономических амбаров».
— Вот это да! Мархансаю за жерди! Балдан жерди рубил, он и амбары огораживал, а Мархансай зерно получил!
— Отобрать! Пускай не грабит магазейных амбаров.
— По какому праву дал ты ему столько казенного хлеба?
— Я же зайсан. Ограда ведь нужна…
Возбужденные улусники двинулись к Мархансаевым, увлекли за собой Тыкши и Цоктоева.
Мархансай вышел на крыльцо своего зимника, узнал, в чем дело, и развел руками:
— Я законно получил… Жерди-то мои… Да и давно это было — два года прошло.
— Хоть двадцать лет. Отдавай муку! Балдан, а не ты пот лил!
— Отдавай, пока цел!
Мархансай затрясся, повернулся к Данзанову:
— Тыкши, ты же зайсан, ты бумагу подписал, усмири их… Это грабеж.
Данзанов отвернулся, будто не слышит. А из толпы закричали:
— Ты сам грабитель!
— Не отдашь по добру — силой возьмем!
— Чего слушать, пошли!
Но подойти к амбарам Мархансая было не просто — не пускали цепные собаки. Кто-то взял кол… Собаки подняли визг.
— Давай ключи, Мархансай!
— Открывай!
— Все мучаются, а ты песенки распеваешь!
— В доброе время соловей появился.
— Открывай, а то хуже будет.
— Не открою.
Заголосила жена Мархансая.
Сундай и Бужагар притащили длинное бревно. Улусники ухватились за него, раскачали, ударили в окованную железом дверь амбара. Дверь загудела, запрыгала, забренчал тяжелый замок.