– Я тоже об этом все время думаю, – кивнул хозяин.
– Его величество войной пойдет на вас, – фыркнул Сорока.
– На всех не пойдет. Сейчас православная шляхта начнет массово к Москве перебегать. Многие потому и медлят, что земли их в глубине, а коли приграничные переметнутся, так и они следом, вот увидите.
– Прав пан Сорока, – согласился Грохольский, – быть еще одной войне. Сигизмунд сейчас в растерянности, ибо переход под руку царя начался резко и идет быстро. Да еще шведы с османцами давят. У короля, поди, и войск-то сейчас нет, чтоб Руси грозить. Но просто так он полстраны на восток не отпустит. Как только в Москве пройдет Земский собор о принятии малороссийских земель, король вынужден будет вступить в третью войну. Третью одновременно, панове! Ничего хорошего Польше это не сулит. Эх, умен Петр Федорович, сам вроде ни при чем, а все к его выгоде выходит!
Сосед Грохольского, Андрий Кошуб, все это время молчавший, оглядел гостей и решительно покачал головой.
– Нет, панове. Не дело нам Речь Посполитую предавать. Когда-то новая родина спасла наших предков от Иоанна Мучителя. Все мы здесь жили в довольстве, так неужели сейчас отринемся?!
– Пока король относился к нам с уважением, мы были ему верны, – пожал плечами Александр. – Но вы сами, пан Андрий, знаете: он ненавидит православие и лютеранство, всеми силами старается их истребить. Униаты здесь ему помогают, устраивают гонения бесконечные. А мы боремся и терпим, терпим и боремся. Доколе?
Константин, знаком показав лакеям, что можно убирать со стола, тоном радушного хозяина провозгласил:
– Прошу за мной, панове. Третьего дня управляющий мой привез из Парижа прекрасный нюхательный табак.
Гости поднялись и неторопливо направились в другую залу, на ходу пересмеиваясь:
– О, Париж, давно я там не был.
– Говорят, Франция сейчас на небывалом подъеме, надо попросить Людовика о помощи в войне со шведами.
– Ох, нет, пан Владимир, лучше под руку Москвы.
– Шайбу! Шайбу! – азартно кричал Петр, глядя, как несуразно по льду мечутся игроки. – Давай! Давай! Во-от, молодец! Да нет же, не туда!
– Чегой-то ты, государь? – наклонился к нему Воротынский. – То ж казаки атакуют, не мы.
– Для меня, Иван Михалыч, тут нет своих и чужих. Аль запамятовал, что Малая Русь теперича с нами? А царь ко всем подданным должон быть одинаков. Они вон, бедолаги, и так с непривычки еле на ногах стоят.
– Ох, гляди, батюшка, – шутливо погрозил пальцем Шеин, – Васька осерчает. Он ведь главный в команде-то нашей. Вон че выделывает, лишь бы тебя потешить. О, упал. Никак в толк не возьму, как они вообще на этих штуках держатся?
Втроем они сидели на специально установленной скамье под навесом возле катка, сооруженного у стен Белого города, за лубяным торгом. А вокруг толпился народ: кто-то пришел посмотреть на игру, а кто-то – на царя. Тетки в шугаях и душегрейках с умилением смотрели, как государь, забыв чин, подбадривает игроков.
Петр, устав кричать, опустился на лавку и подмигнул Воротынскому:
– Мы с тобой, Иван Михалыч, еще весь мир на соревнования соберем, вот поглядишь. Олимпийские игры устроим!
– Да что ты, батюшка, а ну как будет то же, что с персами? Сраму-то не оберемся. Аль забыл, как они по осени наших мужиков победили? Уж каких из Бронной слободы бойцов выставили крепких, так нет, заломали их слуги Аббасовы.
– Пустое, это ж не война, – отмахнулся царь и покосился на боярина, мысленно улыбнувшись: «Надо же, головы уже почти вровень».
За прошедшие годы Петр вытянулся, повзрослел, светлые непослушные вихры падали на лоб, а серые глаза смотрели прямо и смело. Он привык, что каждый его приказ исполняется, но, к счастью, «звездной болезни» за собой не замечал.
– В спорте проиграть не срамно, – продолжал он. – Тем паче, наши-то на кулаках умельцы драться, а борьба – иное дело. Ты вот лучше скажи, как у нас дела с посланниками Аббасовыми.
– А чего с ними? Отправились восвояси. У нас уговорено: когда надобно станет, мы им вестника пошлем с упреждением.
– Добро, – кивнул Петр и повернулся к Шеину: – Ну а с Крым-Гиреем как, Михал Борисыч?
– Да все так же, батюшка. Наши его стерегут в Азове, человечка к нему подослали, будто бы евонного сторонника, через него Джанибек письма в Крым передает. Ну а мы их читаем, вестимо. Сказывает наш поставленный-то, что хан уже о побеге поговаривает, покамест все подходцами да намеками.
– Рано пока, пущай подождет, настанет вскорости и его время, – улыбнулся Петр и вскочил: – Ну, давай же! Давай! Э-эх…
Он снова уселся, облокотился на подушку и вздохнул:
– Жаль, с ляхами война. Они еще прошлогод обещались с нами состязаться.
– Им сейчас, государь, сам ведаешь – не до хоккеев. Они и так-то с османцами да шведами смертным боем билися, а тут еще Бородавкины проделки. Не от хорошей жизни нам Сигизмунд войну-то объявил.
– Оно понятно, – кивнул Петр, – когда вся Малая Русь, почитай, переметнулась. А литвины? Сколько уже к нам с землями-то перешло?
– Графов да князей четверо, а мелких шляхтичей уж дюжин пять. Да-а, королю польскому не позавидуешь.
– Погодь, еще и не так лихо ему будет. – Царь с хитрецой подмигнул.
– Чую, не токмо ему, – покачал головой Шеин. – Патриарх Константинопольский гонца прислал, пишет, мол, готов он учинить то, об чем с тобой уговаривался.
– Пущай погодит покамест. Скоро уже.
В этот момент раздались разноголосые крики, и царь радостно вскинул руки:
– Го-о-ол!
Воротынский со вздохом покачал головой: ну что ты будешь делать, а? Никакой степенности в государе. А с другой стороны – сидит себе, смотрит… как его… хоккей этот, вроде бы и в ус не дует – а пол-Европы перебаламутил. Чудеса…
– Эх, надо было Маржерету сказать, чтоб привозил французов учиться играть! – щелкнул пальцами Петр. – Не додумался я.
– Когда он вертается-то, батюшка?
– Да бог его ведает. Посмотрит европейские армии да оружия новые – и назад.
– Ну да, ну да… – Воротынский поежился. – Не пора ли нам, государь? Студено больно. Как бы ты не захворал.
– Вы с Михал Борисычем поезжайте, я с Васькой вернусь, – махнул рукой Петр.
Бояре встали, поклонились и направились к возку.
– Иван Михалыч! – крикнул вдогонку юный царь. – Мстиславскому передай, пущай с верфью на Варяжском берегу поспешает!
Глава 3
Во владениях Николая Сапеги, новогрудского воеводы, собралось посполитое рушение[32]. Король Сигизмунд, приготовившийся проводить смотр, гордо выехал на вороном коне из ворот замка. За его спиной остались мощные стены и семь башен из красного кирпича, а впереди на огромном, покрытом тающим снегом поле выстроилось пестрое войско. Здесь были паны в дорогих кунтушах и жупанах, мелкие шляхтичи и наемники в кольчугах, мещане в скромных кафтанах, посполитые крестьяне в коротких тулупах и шароварах. Тут же паслись лошади, в стороне стояли сотни телег, обозы, пушки, а позади всего этого великолепия поднимались разноцветные шатры.
Монарх медленно ехал к выстроившимся воинам, мысленно проклиная судьбу. Что за напасть обрушилась на его страну? Чем она провинилась перед Господом? Война с Османской империей, со Швецией, а теперь еще и с Русью. Проклятые запорожцы накатали царю грамоту, тот созвал Земский собор, и вот Малая Русь уже под рукой Москвы. Петр послал воевод, царскую гетманскую булаву и печать Бородавке, сохранил казацкой старшине и шляхте права и вольности, даровал городам Магдебургское право.
А как ловко все проделал – он, Сигизмунд, и глазом не успел моргнуть! О самоуправстве запорожцев стало известно быстро, но кто ж мог подумать, что дурак-царь согласится на такую авантюру?! Вот что значит ребенок у власти! Неужели бояре не объяснили, что за этим обязательно последует война с Речью Посполитой?
Впрочем, чего Петру бояться? На Руси давно мир, экономика, да, по слухам, и оружейное дело на подъеме – почему б не повоевать? Пожарский вон с войсками в Смоленске уже месяц стоит, сейчас еще сил подтянет и… А вот что делать Сигизмунду? Страну терзают со всех сторон, снаружи и изнутри! И ладно бы только казаки – но десятками побежали и шляхтичи! Он уже не знал, где его земля, а где чужая! Проклятые предатели!
Король подъехал к войску, которое дружно ему отсалютовало. Приняв доклады двух полковников, он хотел было произнести воодушевляющую речь перед завтрашним отбытием на восток, но тут из строя выдвинулся минский староста Петр Тышкевич. Он слез с коня, торжественно подошел к Сигизмунду и, вынув из-за кушака саблю, с размаха воткнул ее в землю.
– Мы не желаем биться, ваше величество! – провозгласил он и, коротко кивнув, протянул королю пергаментный свиток. – И объявляем рокош[33]!
Ошеломленный, Сигизмунд во все глаза смотрел на старосту. Шляхта решила воспользоваться проклятым правом на бунт в тот момент, когда страна оказалась между трех огней?! Да в своем ли уме эти магнаты?!
– Я отказываюсь верить, пан Тышкевич, – вскинув подбородок, гордо ответил он, – что лучшие люди Речи Посполитой устраивают мятеж, когда родную землю враги раздирают на куски!
– Вам придется поверить, ваше величество, – староста был совершенно спокоен, – ибо мы уже создали конфедерацию и требуем созыва сейма.
– И чего же вы хотите?
– Вашего отречения.
Ноздри короля задрожали, лицо окаменело.
– Понимаю, у вас есть поводы для возмущения. Но я спрашиваю про ваши условия.
Тышкевич слегка склонил голову и твердо ответил:
– Никаких условий. Только отречение вашего величества и новый элекционный сейм.
Три дня король уговаривал шляхтичей изменить решение или хотя бы повременить с ним. Паны наотрез отказались воевать, и в конце концов Сигизмунду пришлось распустить ополчение и вернуться в Варшаву.
В просторном зале собралось несколько сот депутатов сейма. Резные панели на стенах венчались сверху гордыми гербами польских родов, с потолка на цепях свисали огромные люстры на сотни свечей. Из высоких окон, заправленных в свинцовые ромбы, бил солнечный свет. Кресла и лавки образовывали треугольник, в центре которого находился выступавший, а во главе сидел король.