роить запасные причалы в бухтах Камышевой и Казачьей, вдали от обычных мест разгрузки судов. В штольнях у Карантинной бухты оборудовались запасные командные пункты Приморской армии и береговой обороны, подземные помещения для их штабов.
Представлялось вполне возможным, что при новом натиске на Севастополь, если дело до него дойдет, противник попытается подкрепить атаки с фронта выброской на территории оборонительного района воздушного десанта — весной это было вероятнее, чем зимой. На такой случай разделили плацдарм СОР на зоны противовоздушно-десантной обороны, передвинули некоторые части второго эшелона в районы, считавшиеся наиболее десантоопасными, провели ряд учений и тренировок.
Значительных изменений в численном составе гарнизона СОР больше не происходило — крупных людских подкреплений не поступало с января. Основные соединения Приморской армии имели изрядный некомплект. По войска были теперь лучше вооружены. Прибавилось автоматов и пулеметов, в марте поступила первая партия противотанковых ружей. Появились в частях тяжелые, 120-миллиметровые, минометы (а 82-миллиметровые в достатке производились на нашем спецкомбинате). И главное — больше стало полевой артиллерии. Вместе с прибывшими недавно двумя отдельными противотанковыми полками на севастопольских рубежах стояло к весне пять артполков армейского подчинения и восемь дивизионных.
Мы очень заботились о восстановлении боеспособности береговой артиллерии — главной огневой силы Севастополя. Как выручала она в ноябре и декабре, читатель помнит. Но многие орудия превысили в два — два с половиной раза свою норму выстрелов, и возникла необходимость заменять стволы или лейнеры практически на всех батареях, причем требовалось сделать это гораздо быстрее, чем делалось обычно. Сроки работ для каждой батареи устанавливались Военным советом.
С наибольшими трудностями были сопряжены работы на самых мощных батареях — 30-й и 35-й, где подлежали замене восемь громадных стволов весом по пятьдесят с лишним тонн. И если 35-я батарея стояла все-таки достаточно далеко от переднего края, то от орудийных башен: 30-й было до него всего полтора километра. Позиция «тридцатки» просматривалась из расположения противника и обстреливалась даже из минометов. Любые наружные работы здесь были возможны лишь в ночное время. И все равно исключалось использование подъемного крана — его никак не укроешь. А без крана такие стволы еще никогда не устанавливались. Нельзя было также снимать броневые крышки башен — вражеский обстрел мог повредить внутренние механизмы.
Выход из положения искали и инженеры артотдела, и старые мастера-пушкари. Возникавшие соображения обсуждались у генерала П. А. Моргунова. Очень ценные предложения внес мастер артремонтных мастерских С. И. Прокуда. В конечном счете Военному совету был представлен детальный план, предусматривавший выполнение всех работ вручную с помощью домкратов и такелажной техники. Понадобилось, правда, проложить небольшую железнодорожную ветку, чтобы подвезти новые стволы прямо к башням на платформах. Для очистки стволов от арсенальной смазки выбрали довольно неожиданное, но оказавшееся вполне подходящим место — тупик у пассажирского перрона городского вокзала, над которым сохранился навес, скрывавший заводимую туда на день платформу.
Работами на 30-й батарее руководил военинженер 1 ранга А. А. Алексеев. Выделенные в его распоряжение рабочие мастерских и артиллеристы нередко имели на отдых всего четыре часа в сутки. Не раз ремонтники попадали под огневые налеты, и тогда было одинаково рискованно как прервать работу, оставив технику незащищенной, так и продолжать ее. То, что дело благополучно довели до конца, и даже раньше назначенного срока, явилось настоящим подвигом. А противник, хотя его подчас и настораживало ночное движение на позиции давно молчавшей «тридцатки» (кстати, немцы неизвестно почему именовали ее «Фортом Максима Горького»), явно еще не догадывался, что батарея, стоящая у него под носом, вновь обрела свою грозную силу. Вводить ее в действие без крайней необходимости командование СОР не спешило.
В честь завершения работ на батарее майора Г. А. Александера состоялся митинг. На нем выступили и мы с Филиппом Сергеевичем Октябрьским. Отличившимся рабочим и артиллеристам были вручены боевые награды.
За относительно спокойные месяцы преобразились батареи, оснащенные орудиями с «Червоной Украины» и попавших под вражеские бомбы эсминцев. Орудия, поставленные сперва на временные деревянные основания, перенесли на бетонные, что обеспечивало большую точность огня, оборудовали бетонированные дворики, укрытия для людей и боезапаса.
На участках, оде линия фронта проходила позади прежних рубежей, сооружались новые доты. Общее число артиллерийских дотов, сократившееся в ходе декабрьских боев, вновь возросло до шести с лишним десятков. Каждому имевшемуся в Севастополе морскому орудию, включая и те, которые потребовалось капитально отремонтировать, было найдено надлежащее место.
Во второй половине апреля мы узнали об организационных изменениях в управлении силами, действовавшими на левом фланге советско-германского фронта. За этими мерами виделась озабоченность Ставки положением на Юге. Было образовано главнокомандование Северо-Кавказского направления, включавшего Крымский фронт, Черноморский флот, Севастопольский оборонительный район, а также Северо-Кавказский военный округ. Из подчинения Крымскому фронту флот и СОР вышли. Главкомом направления Ставка назначила Маршала Советского Союза С. М. Буденного, его заместителем по морской части — адмирала И. С. Исакова.
Эти перемены застали вице-адмирала Ф. С. Октябрьского на Керченском полуострове: командующий Крымским фронтом, еще в качестве нашего начальника, вызывал его для решения текущих оперативных вопросов. Затем в Краснодаре, где развертывался штаб Северо-Кавказского направления, командующий флотом представился С. М. Буденному и докладывал о черноморских делах прибывшему туда наркому ВМФ Н. Г. Кузнецову. Речь шла прежде всего о продолжавшей осложняться обстановке на морских коммуникациях, о том, как обеспечить снабжение Севастополя.
Николай Герасимович Кузнецов собирался после посещения кавказских баз побывать в Севастополе. Обсуждалось, каким путем — по морю или по воздуху надежнее к нам добраться. Но что-то помешало наркому осуществить это намерение, и он вскоре вернулся в Москву.
На Кавказе, где базировались наши бригады подводных лодок, Ф. С. Октябрьский отдал, пока в предварительном порядке, распоряжение о подготовке к транспортным рейсам в Севастополь также и подводных кораблей, сперва — наиболее крупных. Мы никогда раньше не думали, что придется ставить подводникам подобные задачи, но события развивались так, что для питания СОР могли понадобиться и подлодки.
Филипп Сергеевич вернулся в Севастополь очень озабоченным. И не только положением на море. Следует сказать, что к моменту его отбытия в Керчь и на Кавказ флотская разведка получила достоверные, как мы были убеждены (такими они и оказались), данные об интенсивной подготовке гитлеровцев к наступлению против войск Крымского фронта. При встрече с командующим фронтом Ф. С. Октябрьский изложил эти сведения лично ему, однако генерал-лейтенант Д. Т. Козлов отнесся к ним недоверчиво, поскольку они, по-видимому, не совпадали с его оценкой обстановки. Он сказал Октябрьскому, что армии фронта перейдут в наступление в начале мая и Крым будет очищен от фашистских захватчиков. Но сроков решительного наступления с Керченского полуострова называлось уже немало, и в реальность этого нового не очень верилось.
А я встречал Ф. С. Октябрьского подавленный понесенной нами утратой: 24 апреля в Севастополе погиб командующий черноморской авиацией Николай Алексеевич Остряков. Филипп Сергеевич уже знал об этом из моей телеграммы, оставалось лишь рассказать ему подробности.
…В тот злополучный день мы повстречались с Остряковым где-то около хутора Дергачи: я направлялся в бригаду Потапова, а Николай Алексеевич показывал авиационное «хозяйство» прибывшему из Москвы заместителю начальника управления морской авиации ВМФ генерал-майору Ф. Г. Коробкову, с которым он вместе сражался в Испании. Свернув с обстреливаемой противником дороги, мы поговорили несколько минут и разъехались, условившись встретиться на ФКП за ужином. В воздухе то и дело появлялись вражеские разведчики. А на обратном пути я увидел издали группу бомбардировщиков, летевших в сторону Стрелецкой бухты. Подумал: опять нацелились на базу сторожевых катеров… Но оказалось, удар был направлен на очень важные для нас (и, судя по всему, долго остававшиеся неизвестными противнику) авиаремонтные мастерские у маленькой Круглой бухты. На ФКП оперативный дежурный доложил: разрушен ангар, разбиты или повреждены ремонтировавшиеся самолеты, погибли генералы Остряков и Коробков…
Вот где настигла смерть 30-летнего командующего черноморскими ВВС. Не в воздухе, хотя молодой генерал совершил десятки боевых вылетов и лично сбил не один фашистский самолет, а на земле. И от этой нелепости было еще тяжелее. Не уберегли мы и генерала Коробкова, проведшего в Севастополе считанные часы.
Про Острякова мало сказать, что он погиб в расцвете сил. Его недюжинный талант авиационного командира, в сущности, еще только начал по-настоящему раскрываться. Мы потеряли человека самозабвенно отважного, способного до дерзости смело мыслить и действовать и в то же время очень чуткого к товарищам, мягкого, порой даже застенчивого в обыденной жизни. Очень быстро приобрел он среди флотских летчиков огромный авторитет, определявшийся отнюдь не только служебным положением Николая Алексеевича. Его уважали и любили, ему стремились подражать.
Погибших генералов хоронили на Кладбище коммунаров. На траурном митинге, необычно многолюдном для осадного Севастополя, общая скорбь ощущалась так остро, что я с трудом смог выступить — душил комок в горле. Салютом павшим прогремели залпы всей артиллерии оборонительного района по вражеским позициям. Самолеты, проносясь бреющим полетом над кладбищем, уходили на боевые задания.