Наравне с бойцами и командирами проявляли огромное мужество и героизм рабочие и служащие флотских предприятий, другие жители города. Вот характерный пример поведения одной севастопольской девушки, относящийся тоже к боям на Северной стороне.
На ФКП позвонила, сумев соединиться со мною, телефонистка, работавшая на коммутаторе одной из флотских частей. Кратко и четко, спокойным голосом она сообщила: на территорию части ворвались немцы (о чем мы в тот момент еще не знали) — она видит их из окна, а из убежища медсанбата, где лежат раненые, ей дали знать, что немцы ломятся и туда. Я спросил, есть ли еще поблизости моряки, и, получив утвердительный ответ, велел передать, чтобы они держались, пока не эвакуируем раненых, а телефонистку попросил оставаться на проводе и докладывать обстановку.
Был послан катер за ранеными и с подмогой защищавшим территорию части бойцам. А телефонистка продолжала сообщать, все так же спокойно и обстоятельно, как отстояли убежище медсанбата, как идет бой во дворе. В трубке слышны были автоматные очереди.
И раненых, и всех, кто оставался с ними, удалось вывезти. Как мне доложили, эвакуирована была и телефонистка, не покидавшая своего поста до конца. Но как сложилась дальше ее судьба, я не знал. Не знал и ее фамилии.
А в октябре 1966 года, когда я приехал в Севастополь в связи с отмечавшимся там 25-летием его обороны, ко мне подошла и назвала себя средних лет женщина Мария Ивановна Максименко. Оказалось, это та самая телефонистка. Радостно было узнать, что она жива, прошла после Севастополя через всю войну, имеет боевые награды.
Нехватка боеприпасов сказывалась все острее. Уже 21 июня Военный совет констатировал: на орудия калибра 122–152 миллиметра осталось по 10–20 снарядов, на 76-миллиметровые по 60–70. Часто получалось так: артиллеристы поддержат стрелковую часть при отражении вражеской атаки, а на то, чтобы помочь пехотинцам отбросить гитлеровцев подальше, снарядов уже нет.
Но подвоз боеприпасов продолжался. Для Севастополя выделялись и свежие войсковые подкрепления. Вслед за 138-й бригадой майора Зелинского (она была в те дни нашим резервом) в войска СОР вливалась 142-я отдельная стрелковая бригада под командованием полковника Ковалева.
23, 24 и 25 июня приходили из Новороссийска с подразделениями этой бригады и грузом снарядов лидер «Ташкент», эсминцы «Безупречный» и «Бдительный». Разгрузившись в Камышевой бухте, они через два-три часа уходили обратно с ранеными, успевая также и поддержать своей артиллерией войска ближайшего к этой бухте первого сектора обороны.
В ночь на 27 июня вновь ожидались два корабля. Первым вышел из Новороссийска «Безупречный». Как и в прошлых рейсах, он шел кратчайшим маршрутом, держась близко к берегам Крыма. Этот эсминец славился сплоченным, закаленным в боях экипажем. Командовал им капитан 3 ранга Петр Максимович Буряк, военкомом был недавно переведенный с Балтики батальонный комиссар Василий Ксенофонтович Усачев, прекрасный организатор и пламенный оратор. За год войны «Безупречный» наплавал 12 тысяч миль, много раз посылался в Одессу и Севастополь, при отражении атак фашистской авиации сбил несколько самолетов.
Но тот поход стал для него последним. В седьмом часу вечера, недалеко от крымского мыса Ай-Тодор, когда уже не так много миль оставалось до Севастополя, эсминец атаковала большая группа бомбардировщиков. Две бомбы попали в корабль. Он потерял ход и продержался на плаву недолго. Приказав экипажу покинуть корабль, капитан 3 ранга Буряк ушел под воду вместе со своим эсминцем, стоя на мостике. Разделил судьбу корабля и военком батальонный комиссар Усачев. А фашистские летчики, кружа над местом гибели корабля, расстреливали из пулеметов державшихся на воде моряков и солдат.
Эту картину застал здесь шедший вслед за «Безупречным» лидер «Ташкент». Его командир В. Н. Ерошенко потом вспоминал:
«Артиллеристы «Ташкента» уже открыли по стервятникам огонь. Люди с «Безупречного» видят нас. Вот целая группа издали машет взлетающими над водой руками. И машут они так, будто не зовут на помощь, а хотят сказать: «Проходите мимо!»[47].
Моряки с «Безупречного», спасенные подводными лодками, подтвердили: те, кто держался на воде, уцепившись за разные плавучие обломки, действительно не хотели, чтобы лидер останавливался. Они понимали — застопорив машины, сделавшись неподвижной целью, «Ташкент» только обречет на гибель и себя.
Законы войны суровы. Зная из радиограмм Ерошенко обо всем происходящем, командующий флотом не мог разрешить командиру лидера задержаться в том районе моря. На борту «Ташкента» находилась тысяча бойцов 142-й бригады, он вез сотни тонн драгоценных снарядов, и надо было думать, как уберечь все это. А в Севастополе ждали эвакуации раненые.
«Ташкент» дошел до Камышевой бухты, разгрузился, принял на борт превышавшее все нормы количество пассажиров — около 2300 раненых, женщин, детей — и до рассвета ушел обратно. Но на пути в Новороссийск его ждали самые тяжелые испытания из всех выпадавших этому кораблю.
Едва рассвело, Ерошенко радировал, что лидер обнаружен воздушным разведчиком. А в шестом часу ко мне буквально ворвался крайне возбужденный капитан 3 ранга А. И. Ильичев, ведавший планированием морских перевозок, эвакуацией раненых и жителей города. Я едва узнал этого обычно сдержанного офицера.
— Васю, Васю бомбят, мерзавцы! Они хотят утопить тысячи людей и моего друга Васю! — закричал он прямо с порога.
Мне было известно, что Ильичев дружит с командиром «Ташкента». И что именно он убедил в ту ночь Василия Николаевича Ерошенко принять на борт лидера, хотя это представлялось почти невозможным, всех раненых и эвакуируемых женщин с детьми, доставленных в Камышевую бухту в расчете на прибытие двух кораблей. Обостренное чувство ответственности за судьбу этих людей, душевная боль за оказавшегося в смертельной опасности старого друга вызвали у переутомленного человека нервный срыв. Он был почти не в состоянии связно изложить полученное сообщение.
Через несколько часов, когда представилась такая возможность, Ильичева отпустили отдохнуть. Раздобыв противотанковое ружье, он устроился в какой-то щели и стал стрелять по низко пролетавшим над городом самолетам. Вечером, уже успокоившись, Ильичев уверял, что один самолет он подбил.
А «Ташкент» более трех часов отбивался от атак бомбардировщиков. Отбомбившиеся самолеты улетали на близко расположенные аэродромы и возвращались с новым запасом бомб. Потом казалось почти чудом, что они, сбросив свыше 360 крупных и средних бомб, не добились ни одного прямого попадания в корабль, — так велики были судоводительское искусство и самообладание командира, уклонявшегося от бомб точнейшим маневрированием.
Но лидер получал повреждения от близких разрывов в воде. Был затоплен ряд внутренних помещений, вышел из строя один из котлов, потом — рулевое управление, одна турбина. Корабль терял скорость и все глубже оседал в воду — фактически медленно тонул. А палуба была забита пассажирами, не поместившимися в кубриках, и непроизвольное движение этой массы людей при падении у борта очередной бомбы могло вызвать критический крен. Словом, от командира и экипажа требовалось невероятное напряжение духовных и физических сил. Могу подтвердить, что Василий Николаевич Ерошенко, живший после войны в Ленинграде, до конца своих дней переживал страшные часы, когда висело на волоске существование корабля с тысячами вверенных командиру жизней.
«Ташкент» дотянул до кавказского берега. Для прикрытия его вылетели навстречу — как только он вошел в досягаемую для них зону — наши истребители. Еще в море, на подходах к Новороссийску, с него приняли большую часть пассажиров корабли, посланные на помощь. Весь личный состав лидера был удостоен боевых наград. А Ерошенко сошел на причал капитаном 2 ранга. За боем «Ташкента» следили по донесениям с флота и в Москве, и нарком ВМФ, отдавая должное доблести и мастерству командира, присвоил ему — приказом, переданным на корабль по радио, — новое воинское звание.
В этом походе «Ташкента» в Севастополь и обратно участвовал известный писатель Евгений Петров. Во время короткой стоянки в Камышевой бухте он стремился попасть к нам на ФКП, но я передал через Ильичева, что не разрешаю этого — риск был слишком велик.
Евгений Петров погиб в авиационной катастрофе, возвращаясь в Москву. В последнем своем произведении — неоконченном очерке «Прорыв блокады» — он писал:
«Лидер «Ташкент» совершил операцию, которая войдет в учебники военно-морского дела как образец дерзкого прорыва блокады. И не только в учебники войдет эта операция. Она навеки войдет в народную память о славных защитниках Севастополя как один из удивительных примеров воинской доблести, величия и красоты человеческого духа…»
Доблесть ташкентцев, их беспредельная самоотверженность, отменная стойкость явились как бы высшим итогом большой, целеустремленной политико-воспитательной работы, которая повседневно велась в экипаже корабля. Командир лидера В. Н. Ерошенко и военком батальонный комиссар Г. А. Коновалов умели действовать слаженно, понимая друг друга с полуслова, и оба были очень близки к личному составу. Экипаж сплачивала сильная, активная партийная организация, возглавляемая политруком В. И. Смирновым.
Своего боевого парторга Ерошенко часто вспоминал и при наших ленинградских встречах, много лет спустя. Хочется привести здесь теплые слова, которые он посвятил ему в своих мемуарах:
«Открытая душа, всегда спокойно-приветливый, скромница, не любитель выдвигаться на первый план. Но все, за что взялся, доведет до конца. Надежный человек — лучше о нем, пожалуй, не скажешь. В любом деле можно на него положиться. И нет на корабле моряка, который бы его не уважал.
Смирнова можно целыми днями не видеть — он и в море, и в базе редко выглядывает на верхнюю палубу, постоянно находя себе дело в «низах»… Но и не видя его, все время чувствуешь его неустанную работу с людьми»