— Это ты про Тану?
— Да.
— А кому какое дело? Если кому не нравится, пусть со мной поговорит.
Сандокан знает все, он всемогущ, мне и в голову не пришло спорить. На другой день я опять взобрался на крышу школы и опять услыхал голос Таны, она звала нас из сада. Ни минуты не колеблясь, я тотчас же слез с крыши и предложил друзьям идти в сад. Тана принесла коврижку.
Прошло немного времени, и Тана перестала выходить в сад. Целую неделю она не показывалась. Я удивился, спросил Колдунчика, что случилось.
— Она теперь дома сидит. Не знаю почему.
— А про нас она не спрашивала, не говорила, что хочет играть с нами?
— Ничего она не говорила.
Вот и все, больше никаких мыслей у Колдунчика не было. Зато у меня всякие были мысли, только я не решался их высказать. Может, она обиделась на нас. Может, мы что-нибудь такое сказали нечаянно, неприятное ей. Какую-нибудь грубость. В конце концов Тана все-таки женщина, а у нас, мужчин, частенько вырываются грубые слова. Однако мы за этим следили, при ней никто не ругался. Или она не может забыть, как я ее схватил и мы упали, и теперь боится, как бы такое не повторилось. Напрасно, с тех пор мы все стали очень бережно с ней обращаться.
А вдруг ей просто надоели мы и наши игры и она нашла себе более интересные развлечения?
Мордобой, лакомка и большой любитель коврижки, то и дело спрашивал:
— Почему Тана не выходит?
В ответ все только пожимали плечами.
А Рыбешка, больше всех страдавший от насмешек за то, что водимся с девчонкой, говорил:
— Ну и хорошо, не будут говорить, что мы с девчонкой связались.
Так или иначе, а ясно было одно: всем нам жалко, что нет Таны. Как-то раз я собрался с духом и сказал Колдунчику:
— Ты бы спросил свою сестру, чего она играть-то не выходит?
Колдунчик спросил. Ответ, им принесенный, ничего не прояснил:
— Она сказала, что теперь не может.
Я решил сам установить, что скрывается за этой столь внезапной переменой.
По вечерам я осторожно приближался к дому Таны и Колдунчика и прятался за столб на углу. И всякий раз видел Тану, она сидела у окна причесанная, нарядная, какой прежде никогда не бывала. Она стала совсем другой и нисколько не походила на ту девчонку, с которой мы играли в саду, где растет мушмула. Я так и не осмелился подойти к ней.
Через некоторое время мы узнали, что у Таны появился жених. Хакобо, лавочник, жирный, матово-бледный, с густыми кудрявыми волосами и желтоватыми глазами навыкате. Лавка Хакобо находилась на улице Реаль, в лавке пахло аппретированными тканями и мылом. Хакобо торговал тканями, парфюмерией, сувенирами, чулками, игрушками. На прилавке и на полках лежали материи в штуках, а самые яркие, развернутые, струились над дверью разноцветными потоками. Дамы и девицы приходили за покупками, Хакобо разговаривал с ними с изысканнейшей любезностью, снимал с полки, разворачивал на прилавке мадаполамы, полотно, нансук, тафту, кретон в огромных розах, набивные шелка, яркие ситцы, сверкающие атласы. Все вокруг Хакобо дышало роскошью, переливалось яркими красками, источало ароматы, а он говорил, расписывал, какие прекрасные платья можно сшить из этих тканей, и отмерял метр за метром, отставив мизинец, на котором сверкал бриллиантовый перстень.
Поначалу мы не хотели верить. Тана бросила нас и наши игры ради того, чтобы сделаться невестой Хакобо? Не может быть.
Однако стоило лишь подойти к ее дому вечером, и каждый мог видеть, как она сидит у окна, вся разряженная, и разговаривает с Хакобо, который стоит на улице. Они говорили не умолкая, покуда не начинало темнеть и на углу не загорался фонарь. Тогда Хакобо прощался с нею и шел восвояси, чуть не лопаясь от самодовольства.
Все мы возненавидели Хакобо.
— Вот что бывает с женщинами, — говорил Мордобой. — Им доверять нельзя.
Да, женщинам доверять нельзя. Уж на что Тана была совсем как мальчишка, совсем своя, всюду ходила с нами, и вот на тебе — вдруг изменилась, совсем другая стала. Барышней сделалась, женщиной, невестой Хакобо, лавочника.
Колдунчик не умел объяснить, что произошло с сестрой:
— Не знаю я. Он каждый вечер под окно приходит и с ней разговаривает.
Нам, в нашем возрасте Хакобо казался стариком, гнусный старик похитил нашу Тану для каких-то мерзких дел.
— А Тана, она что, любит этого старика?
Все это казалось нам отвратительным. Тана больше не такая, как была, она покинула нас, не хочет с нами водиться, сидит каждый вечер у окна и слушает Хакобо: тем же голосом, каким он уговаривает глупых женщин купить свои ткани, он ведет с Таной дурацкие разговоры про любовь.
Рыбешка говорил:
— Она теперь большая, вот и нельзя ей с нами играть. Сандокан отозвался со злостью:
— Она такая же, как была, и мы такие же, как были. И тогда, полный ненависти, я сказал:
— Наверное, Хакобо скоро ей надоест.
Я мечтал, я желал, чтобы как можно скорее наступил тот день, когда ей наскучит говорить с Хакобо о любви и она снова явится в сад и будет играть с нами. Свободная, навсегда возвращенная в наш мир, которому она принадлежит.
И я принял твердое решение: пойду поговорю с ней самой. Я отправился к ним будто бы навестить Колдунчика, зная заранее, что в тот час его не будет дома. Тревога и страх наполняли душу, когда я вошел в портал и постучал в дверь. Открыла сама Тана. Ее невозможно было узнать.
— А, это ты, — сказала она удивленно. — Давненько я тебя не видела.
Почти ничего от той Таны, из нашей компании, не осталось в ней. Волосы расчесаны на пробор и собраны на затылке в узел, как у взрослой. Глаза стали больше, лицо белее, а губы подкрашены. На ней было красивое платье из яркого шелка, и чулки, и роскошные туфли на высоких каблуках. Она подала мне руку — блеснул и звякнул золотой браслет.
Что мог я сказать этой нежданной особе, совершенно мне незнакомой? Я сказал то, что и так было ясно:
— Ты очень переменилась.
Она засмеялась:
— Ты так считаешь? Я подурнела?
Пришлось ответить:
— Нет. Ты очень красивая.
Да, она была очень красивая. И нечего даже и думать звать ее играть в наши дикие игры. И все-таки я сказал:
— Вся наша команда по тебе соскучилась.
— Правда?
Я понимал, как смешно выгляжу рядом с ней. В грязных, обвисших бумажных штанах, рубашка расстегнута и вся в пятнах, и пуговиц не хватает, руки у меня обветренные, в ссадинах, а она такая изящная, такая прелестная.
Наверное, ради Хакобо стала она другой. Поколебавшись, я все же спросил:
— У тебя жених есть?
Она ответила вопросом:
— Это кто же тебе сказал?
— Говорят, ты невеста Хакобо.
Выражение ее лица вдруг изменилось, она подняла брови, сказала высокомерно, сурово:
— Ну и какое тебе до этого дело?
Я не нашел ответа. Повернулся и вышел не попрощавшись.
Ребятам я не стал рассказывать о своей встрече с Таной. Унизительно было бы описывать всю эту сцену, я только намекнул, что с нашей подругой случилось нечто необычайное и теперь она совершенно на себя не похожа.
— Она совсем другая стала. Ты можешь представить, Мордобой, в чулках ходит, на высоких каблуках и губы красит.
— Ты ее видел, что ли?
— Издали.
Я не решился сказать, что говорил с ней, ребята сочли бы меня предателем. Она первая нас бросила, и не пристало нам к ней подлизываться.
— А так лучше, — сказал Рыбешка. — Не будут говорить, что мы с девчонкой водимся.
— По-твоему, лучше, потому что ты их боишься, а мне так наплевать, — возразил я.
— Чему быть, того не миновать, — рассуждал Сандокан. — Женщина есть женщина, рано или поздно это проявится. Тана и без того слишком долго была с нами.
Когда появлялся Колдунчик, мы меняли тему разговора, но все равно то и дело намекали, подшучивали:
— Ты теперь станешь шурином Хакобо, наряжаться начнешь.
Колдунчик негодовал:
— Никаким я не буду шурином.
Я понимал, что нечестно изводить ни в чем не повинного товарища, и все-таки не мог удержаться, словно кто меня подталкивал:
— Не следовало тебе допускать такое.
— Что?
— А что твоя сестра стала невестой Хакобо.
От таких речей Колдунчик страдал, сердился:
— Не буду я вмешиваться. И что я могу сделать?
Тут я и все остальные принимались соображать, что бы такое Колдунчик мог сделать.
— Много чего можешь. Во-первых, пристыдить сестру. Потом поговорить с мамой. Сказать, что Хакобо у всех на глазах стоит под окном и разговаривает с Таной. Ничего в этом нет хорошего.
Колдунчик молчал.
— Скажи, что Хакобо бессовестный козел.
Эти слова вырвались у меня невольно, я задыхался. И только теперь понял, до чего ненавижу Хакобо.
— Да ты только погляди на него. Глаза как у быка на привязи, морда желтая словно бисквит, а волосы — будто на кукурузе волокна.
Ребята смеялись, довольные. Мордобой прибавил презрительно:
— Теперь только не хватает, чтобы он поставил тебя за прилавок, будешь у него в лавке торговать.
Колдунчик больше ничего не сказал и убежал, оскорбленный.
— Разозлился.
— Не надо было его доводить, он-то чем виноват, — сказал Рыбешка.
— Хакобо, вот кто виноват, — решил я.
И все согласились. Конечно, во всем виноват Хакобо, он, как разбойник из кинофильма, явился и похитил Тану. Она — наша. Вернее, была наша, а Хакобо ее украл и превратил в какое-то странное существо, с которым никак не столковаться. Мы не понимали, зачем Хакобо нужна Тана. Для чего он изуродовал ее, сделал такой.
— Он еще поплатится, — прибавил я.
Я сказал, что наша команда обязана объявить Хакобо войну. Не для того, чтобы выручить Тану, ее уже не спасти. На своих высоких каблуках, с подкрашенными губами, Тана уже никогда не сможет бегать и играть с нами, но мы должны покарать Хакобо за его преступление, он отнял у нас Тану, он сделал ее чужой.
Способов отомстить Хакобо нашлось множество самых разных. Каждый придумывал свой. Дразнить Хакобо, насмехаться, когда встретим на улице, писать