Гродненский заливается счастливым смехом, улыбается Пушкарев, а Андрюша серьезно наставляет надутого Курочкина:
– Никогда не спрашивай о таких вещах, понял? Ну не имею я права говорить…
– Нет, я знаю, что если человек… ну, вроде как Банионис в «Мертвом сезоне»…
– Ну хватит! – гаркнул Коробов. И наступило молчание.
Вдруг Леня Пушкарев засопел, заволновался и, страдальчески морщась, объявил:
– Ребята… Андрей… Я хочу вам сказать одну вещь, тоже очень важную и секретную. Я получил недавно письмо…
– От своего толстого друга? – засмеялся Андрюша. – Помните, он рассказывал, что у него был толстый друг в прежней школе?
– Ну был! И что тут такого? У него просто нарушение обмена веществ.
– За это самое ты и выбрал его?
– Он умный человек, понятно? Ты его не знаешь и не трогай его! Пока другие бегали, он умнел…
– И много у вас там было таких чокнутых?
Все трое, согнувшись пополам, хохочут над Пушкаревым.
– Все! Теперь не скажу…
– Ну ладно, пошутить нельзя? От кого письмо-то?
– Из Америки! – крикнул Пушкарев, пятнисто краснея.
– Во дает! – покрутил головой Гродненский. – Ври, да не завирайся.
– Да… не смешно, – хмыкнул Коробов.
– Ну как хотите! – отошел от них Пушкарев, и было что-то диковатое в его взгляде.
А вот и звонок. В дверь начинают так барабанить, что наивный человек может подумать, будто массам не терпится овладевать знаниями. Стул с дверной ручки упал от сотрясения, и шестиклассники ввалились на урок английского.
3
После болезни и обидного директорского решения Виолетта Львовна смотрит на шестой «Б» сквозь дымку разлуки, словно ей проводы предстоят, а не урок. Нужно быть сильной! Людям кажется, что она разваливается на части, так нет же! И блестят ее глаза, сохранившие на седьмом десятке изначальную детскую голубизну, и осанка у нее торжественно-прямая, и кофточка под жакетом белее первого снега. Подозревают ли дети о том, что происходит с ней, слышат ли что-то щемящее в звонкости ее голоса? Не должны!
– I am very glad to see you again. Good afternoon, sit down, my friends![7]
Все садятся, кроме Забелиной Ани, с виду эталонной отличницы: воротничок, банты, косички…
– Виолетта Львовна, – говорит она улыбаясь. – How do you feel?[8]
– I am quit well, thank you[9].
– Я как староста от имени всех поздравляю вас с выздоровлением… вот. И не болейте больше.
– I`ll try, my dear, I`ll try…[10] – «Англичанка» заметно растрогана. – Скажу откровенно: я скучала, мне не хватало вас… Правда, мне скрасили эти дни чеховские письма – это ни с чем не сравнимое чтение! Ох, друзья мои, растите скорей – вас ждет такое умное, такое грустное наслаждение, как Чехов… Вам можно позавидовать!
Кто-то захихикал. Сколько раз смех был ответом на эти ее «лирические отступления» и сколько раз она давала себе зарок воздерживаться от них! Она прощает им этот смех, вырастут – поймут…
– Но к делу, к делу! – сама себя заторопила Виолетта Львовна. – До моей болезни мы с вами взяли одну тему… Впрочем, нет! Тарасюк Гриша!
Встал приземистый мальчик угрюмого вида.
– Помнишь наш уговор? Если английского для кого-то не было, – для тебя он был, не правда ли? Вон сколько у тебя точек в журнале, и под каждой подразумевается двойка. Итак, устный рассказик на любую из пройденных тем – прошу.
Тарасюк неторопливо пошел к доске, вздохнул, сказал: «Май Сандэу» – и стал складывать слова в предложения так, будто египетскую пирамиду воздвигал из каменных глыб. Пока он ужасает Виолетту Львовну своим произношением, – познакомимся получше с шестым «Б».
Вот близнецы Козловские – смуглые, худенькие, неотличимо похожие. Они заняты марками: отобрали несколько штук из жестяной коробки, завернули в листок бумаги, и Коля Козловский надписывает: «Коробову. Теперь мы в расчете?».
А Коробов только что получил другое послание – фотографию из фильма «Мужчина и женщина»: Анук Эме с Трентиньяном.
– От кого это? – взволнованно любопытствует Гродненский.
Вместо ответа Андрей переводит взгляд на потупившуюся старосту класса.
– От Аньки Забелиной? Она что, в тебя втрескалась?
– А ты не знал? – улыбается Андрюша.
…А вот другая пара – Галя Мартынцева и Тамара Петрова. Они в близких, но трудных отношениях. Их дружба основана, видимо, на притяжении противоположностей – начиная с внешности. Галка – с косичками, в добротных «мальчиковых» туфлях и школьной форме, а Тамарины узорные чулки, короткая юбчонка, болтающиеся по плечам светлые волосы бросают вызов уставному педантизму, а заодно и подруге.
– У тебя те задачки при себе? Ну, где дроби простые и десятичные свалены в одну кучу? – спрашивает Тамара.
– Сейчас посмотрю… – Галка с готовностью достала тетрадь. – А ты не решила? Могла ж позвонить… Гляди, это легче легкого!
– Да нет, я не для себя. Можно?
– Пожалуйста. – Галка передает ей тетрадь. – А для кого?
Но подруга молча берет тетрадь, выжидает момент, когда внимание Виолетты Львовны целиком отдано произношению Тарасюка, затем переходит к блондинке из другого ряда, о чем-то говорит с ней тихонько и оставляет ей Галкину собственность.
– А почему Родионова сама не попросит? – спрашивает Галка, когда Тамара вернулась. – Как странно…
– Ничего не странно. Ты еще не знаешь, какая она гордая.
В громком шепоте Галки – возмущение:
– А гордая – тогда сама пускай делает, а не сдувает!
– И чего ты такая принципиальная? Если она не успела, если ее вообще два дня в городе не было?
Виолетта Львовна стучит карандашом, чтобы пресечь разговоры, и смотрит на Тарасюка, который намертво замолчал и стоит угрюмый, с капельками пота на переносице.
– That`s enough… You may sit down. You've done your best, I see…[11]
Она наклоняется с улыбкой сострадания над журналом.
– Внимание, друзья! До моей болезни мы с вами взяли одну тему, но не успели раскрыть. Называлась она, вы помните: «А letter to my foreign friend» – «Письмо к моему зарубежному другу». Запишем.
Пока она пишет на доске наивным каллиграфическим почерком, вернемся к девочкам.
– А где это она была… не в городе? – выспрашивает Галка.
– В Рузе. Ну, знаешь, где артисты живут, композиторы… Там коттедж в ихнем распоряжении.
– А ее папа, что ли, композитор? Или артист?
– Нет, папа у нее обыкновенный. У нее мама всех знает.
– Как это – всех знает?
– Ну, не имею понятия. Просто всех знает. Интересная женщина.
Галка примолкла: это надо обдумать.
– Поймите, как это важно, – говорила Виолетта Львовна, – уметь написать грамотное письмо за рубеж. Чтобы там сказали: как умны и культурны советские дети! Как хорошо они излагают свои мысли!.. Каждая ошибка в таком письме поставит в неудобное положение не только вас, но и… Гродненский, stop talking, please!..[12] но и вашу школу, ваших педагогов и так далее. В такой корреспонденции мы защищаем честь и достоинство – да-да! – достоинство и честь нашей страны и ее молодого поколения!
В душе Виолетты Львовны жил пафос. Жил и требовал выхода.
– Do you understand me?[13]
– Yes, I do[14], – сказал Андрюша Коробов. – Если мы чего не так напишем, может начаться война!
– It's not fun[15], Коробов! Война – это не повод для шуток, это огромное несчастье… Все записали тему?
И тут Гродненский, ухмыляясь, объявил:
– А Пушкарев получил письмо из Америки!
Класс очень развеселился, а Леня Пушкарев судорожным жестом убрал с парты белый прямоугольник письма, не дававший ему покоя все это время.
– Из Америки? Это интересно… – Виолетта Львовна слегка растерялась. – О чем же тебе пишут? Не секрет?
– Секрет! – выкрикнул Леня. – В том-то и дело… – Он свирепо глянул на Гродненского. – Может, я вообще ничего не получал?!
– А что спрятал?
– Оно личного характера? – вмешалась Виолетта Львовна.
– Общественного. Самого общественного характера!
– Тогда, может быть, мы все дадим честное слово, что сохраним его в тайне… и ты познакомишь нас… Дадим слово, ребята?
– Дадим! Честное-пречестное! – зашумел шестой «Б», все еще не вполне веря.
– Прямо здесь? Сейчас? – растерялся Пушкарев.
– Indeed, my boy, naturally…[16]
Могла ли Виолетта Львовна отказаться от такого?! В один миг все посторонние интересы утратили значение – и торжествовали ее предмет, ее тема!
Пушкарев достал письмо и пошел к доске. На конверте глаз опытного филателиста мог издали распознать редкую и ценную марку. Леня достал листок, расправил его, побледнел и, глянув на класс, стал читать:
– «How do you do, dear mister Pushkarev…»
– Эй, мистер, давай сразу по-русски, чего там! – громко сказал Андрей, у которого недоверчиво и ревниво кривился рот.
– Коробов забыл, что у нас урок английского, – вмешалась Виолетта Львовна.
– Сейчас некогда, слишком важное дело! – крикнул Гродненский, который сам, без разрешения, сел на первую парту в качестве третьего.
Пушкарев предложил компромисс:
– Я сперва переведу, а потом прочитаю. Какая разница?
И учительница с улыбкой отошла к стене.
«Невзрачный» – кажется, так мы представили Леню Пушкарева вначале? Ничего подобного, характеристика отменяется. Вдохновение, ответственность, собранность, гордость и к тому же шалое, веселое что-то – все это светится на его лице. Это его звездный час!