Громыхнул смех.
Нина Максимовна колыхалась, оценив шутку.
А Людмила Степановна сказала:
– Вы, Виталий Палыч, в институтской команде КВН не участвовали? Нет, я, кроме шуток, хочу вам поручить Западную Европу… А могу – США.
– Здесь, кажется, что-то распределяют? – осведомилась только что вошедшая Виолетта Львовна.
– Не крымские путевки со скидкой, увы! – нагнувшись над сумкой и извлекая оттуда яблоко, сказала Зоя Григорьевна.
– А почему вы решили, что я такая материалистка? А мне как раз захотелось взять общественное поручение!
Виолетта Львовна произнесла это с таким вызовом, так искренне и звонко, что все заулыбались, растрогавшись.
– Да, это что-то фантастическое… – сказала Людмила Степановна так, словно увидела редкую экзотическую птицу. – Чем неизбежнее пенсия, тем выше общественная активность! Я сколько раз замечала…
Нина Максимовна сжала ее руку, помешала договорить: она первая заметила, что Виолетта Львовна перенесла сказанное, как удар в лицо.
– Есть слова… от которых женщина сразу стареет, – очень тихо вымолвила англичанка прерывистым голосом. – Когда-нибудь вам, Людмила Степановна, неделикатные молодые люди… тоже скажут их! Тогда вы поймете.
И она отошла в сторону, облокотилась на подоконник, ко всем спиной.
– А что я такого сказала? – поразилась Людмила Степановна. – Если официально этот порог для вас давно позади…
– Но у человека же никого и ничего, кроме школы. Тут все знают, что пенсия для нее – это… – шепнула директриса и пальцем начертила в воздухе крест. – И я ее сегодня огорчила… Извинитесь.
Людмила Степановна поспешила к англичанке с объятиями:
– Виолетта Львовна, миленькая, да что вы?
Виолетта Львовна стремительно повернулась:
– Чепуха, не извиняйтесь… Знаете, гениально сказал Федор Иваныч Тютчев, я держусь за эти стихи, как за спасательный круг:
Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы,
Пришельцам новым место дать,
Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;
От желчи горького сознанья,
Что нас поток уж не несет
И что другие есть призванья,
Другие вызваны вперед…
И без всякой паузы она спросила:
– Мне бы только понять: кто вы, эти другие? Какие вы? – Взгляд ее остановился на Виталии – вопрос, видимо, был к нему.
Раздались два-три хлопка в награду ей за чтение, за пафос, но тут же смолкли пристыженно.
Виталий улыбнулся:
– Вы меня спрашиваете?
– Вас, юноша, вас! К вам перешли мои дети – так что я не из пустого любопытства.
Но что он мог ей ответить?
5
Дверь шестого «Б» изнутри заперта ножкой стула. А снаружи стоит нянечка и, дергая дверь, ведет через нее переговоры:
– До трех считаю. Если не опростаете помещение – зову директора. Вот и весь сказ. Один… Два…
– Ну тетя Поля! У нас же дело важное, – слышится умоляющий хор.
– Было б важное – с вами бы учитель сидел! Два с половиной… Три! Пошла! – И она, оставаясь на месте, шаркает тапочками, изображая удаляющиеся шаги.
Слышен голос Пушкарева:
– Ну и плевать. Можно у меня собраться… Хотите?
– А всем можно? А твои предки – не завернут нас?
– Мамы дома нет. Пусто!
Возгласы одобрения и энтузиазма.
Дверь распахнулась, и в класс юркнула тетя Поля со шваброй наперевес.
6
И вот они поднимаются на Лёнин этаж. Частично бегом, частично на лифте. Как лифт не оборвался, как он выдержал – остается технической загадкой: в тесной кабине сплющилось полкласса.
Как выдержала соседка Пушкаревых, болезненная женщина, в оторопелом молчании глядевшая на эту орду, – тоже неясно.
Дубовая вешалка жалобно скрипела, коридорный коврик превратился в замызганную тряпку, мокрые следы потянулись с места общего пользования, а по стеночке выстроились портфели всех фасонов и мастей. Потом их, впрочем, разобрали, чтобы на них сидеть: не хватило стульев, тахты и подушечек.
Леня мчится на кухню – поставить чайник, обновить заварку и попутно решить задачку: во сколько смен уложится чаепитие шестого «Б», если дано – три чашки, два стакана и две банки из-под майонеза…
В кухню заглядывают девочки:
– Леня, а позвонить можно?
– Можно, все можно…
И начались телефонные разговоры с родителями:
– Мама, ты не волнуйся, я поздно приду… У одного мальчика, ты его не знаешь… Да нет, здесь все наши… Ну почему обязательно праздник? Во-первых, сегодня суббота, а во-вторых, у нас дело!.. «Какое, какое»! Представь себе, международное!.. Сперва мы тоже смеялись, а повернулось по-серьезному… Да, да, ела, сыта…
– Мамуля, отмени сегодня музыку! Скажи ей, что я заболела, ладно?.. Ну и пожалуйста! Ну и не говори. А я все равно не пойду… Потому что, если все мы раз в жизни собрались, надо быть кретинкой, чтоб променять свой класс на музыку!
– Тетя Леля! Скажите папе, когда он придет, чтоб меня не ждал. Каша под подушкой, он знает… Да дело у меня! Мы письмо из Америки получили… Там надо кое-кому помочь!
У телефона – близнецы Козловские.
– Ба, я тебе русским языком говорю: ежиха спит, она не проснется! И вообще, это кем надо быть, чтобы бояться ежей! – возмущается Коля.
Толя отнимает у него трубку, но перед этим произносит: «Даже не догадывается, наивная, кого ей бояться надо…» И в телефон:
– Ба, а Тортилу ты ведь не боишься? Дай ей салату, ба! А для рыб еда на окне, только кинуть – и все!
– А бабка не знает, где Тортила! – пугается Коля.
– Ба, она под кроватью, наверно! Или в коробке из-под маминых ботинок…
Трубка булькает возмущенно: бабушка, наверно, не хочет ползать под кроватью за черепахой.
Из комнаты вылетает Гродненский:
– Ну скоро вы? Время-то идет! Лень, вели, чтоб кончали трепаться…
В кухню, где Леня закрутился в хозяйственных хлопотах, является Курочкин:
– Леня, мы пока из русско-английского словаря выписываем слова, правильно? Какие могут пригодиться… Ну, там «президент», «наемники», «оружие», «фашисты», «сволочи»…
– Ругательства в международных письмах не пропускают, – с достоинством заметила, гася за собой свет в уборной, Аленка Родионова.
– Лень! – опять зовет Гродненский. – Они хотят твой альбом семейный смотреть! Где ты – голым ребенком…
Ясное дело – Леня пулей летит в комнату, вырывает у Тамары Петровой этот ужасный снимок и кричит:
– Все! Начали! Тихо!
Легкомыслие сменяется боевой готовностью.
Леня оглядел лица товарищей и вдруг погрустневшим голосом предложил:
– Давайте позвоним Коробову, а? Когда таких вещей касается, – у него лучше всех котелок варит, пускай идет помогать…
Посветлевшее лицо старосты Ани Забелиной без слов говорит, что она за это предложение.
Гродненский, однако, мрачно цыкнул языком, – отсутствие одного зуба позволяло ему цыкать шикарно и скептически:
– Андрей не пойдет. У него это… горло разболелось.
– Зависть у него разболелась, понятно?! – крикнула Галка. – Что не ему написали из Америки!
– Не пойдет он, – повторил Гродненский. – Я его знаю.
– А позвонить надо. А то нехорошо… – играя в объективность, сказала Забелина.
Пушкарев хмуро объявил:
– Голосуем. Кто за то, чтобы позвонить? – и сам первый поднял руку.
7
Так получилось, что Виталию пришлось провожать Виолетту Львовну домой. И нести ее портфель. И приноравливаться к ее шагу. И, пряча улыбку, выслушивать ее рассказы о шестом «Б»…
О, эти ее рассказы…
– А чем славится Тарасюк – вам не говорили? Он шашист. Он играет в стоклеточные шашки виртуозно, ну просто гроссмейстер, но – странное дело! – ему тяжело даются абстрактные понятия. Он не успевает за учителем… Вот как я сейчас не успеваю за вами! Помедленней, хорошо?.. А есть дети с умозрительным складом ума. Алена Родионова блестяще даст вам формулировку правила, а на задачке, которая по тому же правилу решается, она может скиснуть… Но это вы сами увидите; сейчас надо говорить о том, что за кулисами, чего на уроках не понять…
Вот братья Козловские – совершенно особенные люди. Помешаны на всякой живности! Их родители сознательно удирают в долгие командировки, потому что дома житья нет от черепах, хомяков, кроликов… кажется, есть даже одна змея! Если как-нибудь невзначай обнаружится, что вы читали и любите Брема или что у вас есть, скажем, интерес к хищникам, к любому их отряду, – братья будут ваши, а их преданность кое-чего стоит. Кстати, это только кажется, что Толя и Коля – два одинаковых человека. Да, они почти Бобчинский и Добчинский, но Анатолий – порывистый, резкий, а Николай – тот мягче, как-то более пластичен душевно…
А вы заметили, что на многих наших мальчиков сильно влияет Андрюша Коробов? Больше того: настоящая власть сейчас не у нас с вами, а у Коробова! Чем он их притягивает, каким медом намазан – не пойму, тут есть загадка… Вы меня слушаете?
– Да-да. Коробов – это беленький такой?
– Беленький… С целым набором улыбок, на все случаи жизни. Но сегодня ему улыбаться не пришлось, сегодня он изведал муки Антонио Сальери!
– А что случилось? Объявился Моцарт?
– Так и тянет рассказать, но не имею права: торжественно давала честное слово! Что вы думаете о Лене Пушкареве?
– О Пушкареве? Смутное пока. Виолетта Львовна, я даже по фамилиям не всех помню, у меня было всего только семь уроков в шестом «Б»…
– Да… Сегодня Галю Мартынцеву вы назвали Суконцевой.
Он усмехнулся и, томясь, взглянул на часы.
– Вы торопитесь?
– Да… То есть нет. Но вы сами, наверное, устали? В первый день после болезни… И может, ни к чему такая основательность: я же временно у вас, только на практике…
Он прятал глаза от ее прямого «рентгеноскопического» взгляда. Они стояли теперь у метро. Лоточница продавала горячие пирожки. Мимо двигался человеческий поток, и кто-то в нем узнал Виталия, помахал рукой, а он поймал себя на суетном чувстве стеснения за свою пожилую даму, за ее кокетливую шляпку.