— Что вы, что вы! Я вас задеть не хотела. Сказалось и сказалось. Евочка тоже много с товарищами Лилечки беседует. Они ей много чего рассказывают как сестре покойной. Вам не интересно? Могу поделиться. Или Евочка сама вам расскажет. Не хотите?
Чтоб пресечь ненужные продолжения, я сказал:
— Когда время придет, сам спрошу. И она мне как миленькая выложит. И коллектив еще раз опрошу, если сочту нужным.
Лаевская вытянула руки вверх и руками замахала. Рукава халата задрались высоко. Я заметил, что руки от локтей вниз у нее еще больше потолстели и немножко обвисли. Она руками часто при разговоре трясла по-всякому. Не заметить было невозможно. Да, женщина уже не молоденькая. А хорохорится. Жалко ее, а что сделаешь.
Мысленно отвлекся на секунду.
А Лаевская гнула свою линию:
— Ой, что вы разозлились, и Лилечку грубо вспомнили — «дело Лильки»! Она вам не Лилька, а Лилия Соломоновна Воробейчик, убитая преступным образом на дворе собственного жилища среди белого дня. — Начала вроде шуткой, а закончила плохим тоном. Плохим.
Я строго взглянул на нее и предложил:
— Полина Львовна, вы на фоне больного ребенка находитесь. Давайте про ерунду не отвлекаться.
Она тут же переменила лицо, начала рассказывать про Иосифа.
Прощались душевно. Я пообещал явиться через день, но если что, немедленно просил сообщить мне по рабочему телефону.
Лаевская кивнула в сторону бумажки, заткнутой за трельяж, там был записан мой рабочий телефон:
— А как же, помню, помню. Не волнуйтесь.
Заходил я к Полине Львовне с раннего утра, а в обед раздался звонок. Но не от нее.
Звонила Ева Воробейчик.
— Михаил Иванович, ой, приезжайте скорей, объяснять некогда, скорей!
Я даже не спросил — куда ехать? Понял — к Полине Львовне.
Наш хлопец на мотоцикле подкинул в момент.
Забегаю в хату — там целое сборище. Зусель Табачник, Довид, Ева Воробейчик, Малка Цвинтар. Галдят по-своему.
Я крикнул поверх них:
— Всем молчать! Где ребенок?
Они замолчали, как застреленные.
В тишине заговорила Ева:
— С ребенком все в порядке. Он спал. Сейчас, наверно, уже не спит, играется. С ним Полина Львовна.
Вступил Довид:
— Евка, молчи, дура! Тут твоего дела нету. Я — законный дед мальчика. А вы все никто. Я буду говорить.
Я понял, что особо страшного, то есть смертельного, здесь ничего нету. Потому успокоился.
Посоветовал и остальным:
— Ну, говорите, только по очереди. Я сейчас на хлопчика гляну и выслушаю.
В комнате, где находился Иосиф, сидела Полина Львовна. Она мирно шила какое-то изделие. Мальчик на кровати, обложенный подушками, чтоб не упасть на пол, игрался с мишкой. Увидел меня — обрадовался. Схватил мишку своего за лапу и резко кинул вверх в знак приветствия. Я подскочил в нужном направлении, поймал. Перекинул мальчику. Он тоже поймал.
Я, хоть и нарушил инструкцию против карантина, обнял Иосифа, расцеловал.
Полина Львовна тихонько сказала: — Это я попросила Еву вас вызвать. Идите к ним. Я тут побуду.
Я вернулся в комнату.
Сел за стол. Положил перед собой руки. Крепко положил, ладонями впечатался. С демонстрацией, конечно.
Говорю:
— Ну, давайте. Слухаю. Но предупреждаю по-хорошему. В доме хворый ребенок. Имейте в виду.
Довид выступил вперед.
И тут я сообразил, что они все передо мной выстроились в ряд. Смешной вид получался.
— Что вы построились в ряд, присаживайтесь. Сидячих мест хватает. Присаживайтесь, Довид Срулевич. И вы, товарищи, тоже занимайте места.
Никто не двинулся.
Довид начал:
— Я тут на правах ближайшего кровного родственника. Я — дед Иосифа. Вы, Михаил Иванович, пользуясь отчасти своим служебным положением, отчасти моим бедственным состоянием в связи с трагической гибелью моего зятя и болезнью моей родной дочери Бэллы, присвоили себе моего родного внука Гутина Иосифа. И теперь вместо того, чтоб его лечить, как всех советских детей, заперли его в доме Лаевской Полины Львовны. Я на вас буду жаловаться и требовать обратно своего внука.
Я выслушал доклад Басина. Чистый бред сивой кобылы. Согласно покивал, рукой погладил вязаную скатерть. Прошелся пару раз пальцем вокруг узора.
Говорю:
— Еще что-то хотите добавить, Довид Срулевич?
Басин молчал.
— Тогда следующий. Кто следующий? Может, вы, гражданин Табачник?
Зусель молчал. Переминался с ноги на ногу, губами шевелил, но про себя, не на внешнюю сторону.
— Хорошо, следующий. Гражданка Воробейчик? У вас что?
Ева молчала. Смотрела мне прямо в глаза без мыслей, без выражения.
— Тогда остаетесь вы, гражданка Цвинтар, кажется?
Но Малка тоже молчала, руки под фартуком на животе сложила и молчит, как пробка. Шатается, а молчит.
Я разозлился.
— Да садитесь вы, цирк тут устраиваете! Прямо клоуны-акробаты. А ну сесть! Всем сесть!
Так гаркнул — эхо отскочило от самого потолка.
Заплакал Иосиф. Выскочила Полина с шитьем в руках.
Расселись кто где. Но кругом меня образовали пустоту. Как нарочно. За столом я один.
Евка — подоконник подперла задом за моей спиной. Зусель — у меня перед лицом, на табуретке возле печки. Довид — рядом с ним на маленькой скамеечке.
Малка пробелькотела:
— Ой, мне плохо. Я немножко ляжу. — И свернулась на топчане.
Полина ушла к мальчику. Ничем своего удивления и прочего не проявила. Только глянула, как все угомонились. Довольная, кивнула мне и уплыла.
— А чтоб никому не было плохо, не надо поднимать гвалт. Чего вы сюда приперлись? Если из-за того, что говорил Довид, так это ерунда на постном масле. Езжайте, откуда приехали. Если еще что-то, выкладывайте. Но времени у меня нету, чтоб с вами балакать. У меня время — рабочее. Служебное. Ну?
Тогда заговорила Ева. Я специально на ее голос не повернулся всем туловищем, а только чуть-чуть настроился ухом.
— Довид сначала к вам домой пошел, а там Люба ему сказала, что хлопчик тут. Он — сюда. Тут Полина Львовна. Она меня отправила вам звонить.
Я уже терял терпение:
— Понятно. Зачем тут вся мишпуха? Ну, Довид — ладно. Хоть и бред. А Табачник? А вы с Малкой? Вы что, обязательно хороводом ходите? По одному, как люди, двигаться не способные?
Довид говорит:
— Мы за своим пришли.
Я закричал, невзирая на обстоятельства:
— Кто это «мы»? Вы поименно назовите, Довид Срулевич, кто это «мы»! Поименно! У нас коллективные жалобы не принимаются.
Довид назвал. Причем загибал пальцы по ходу:
— Я — раз. Зусель — два. По поручению Бэлки. От ее, значит, имени. Уполномоченные. Это три.
Я развернулся к Евке:
— А вы, Ева, входите в дальнейший счет или как?
Ева говорит:
— Нет. Я — против. И за Малку отвечу. Она тоже против.
Я встал и подошел к Малке. Она делала вид, что дремлет. Я тронул ее за плечо — вежливо.
— Малка, вы за или против?
Она разлепила глаза и что-то загиркала.
— Довид, переводи.
— Переводить не обязан. Тут не допрос.
Спрашиваю с нажимом:
— А что ж тут такое делается, люди добрые?! Не допрос! Хотите допрос — будет допрос! Приходите в чужой дом скопом. Тут больной ребенок, до вас не касающийся. Устраиваете погром. Меня с работы срываете. Жену мою перепугали, наверно, до смерти…
И тут меня как громом ударило: Любочка сейчас мечется, а я тут болтовню развожу с помешанными.
— Что вы Любе наговорили? Довид, отвечай живо!
— Ничего особенного я ей не сказал. Сказал, что приехал за Иосифом. Она закричала и упала. Я ей водой в лицо побрызгал, она встала. И на меня с кулаками. Я ее не осуждаю. Я ее крепко за руки прижал и спросил, где мальчик? Ганнуся ваша сказала, что он у тети Полины — больной. Я с Зуселем — сюда. Тут Евка с Малкой вокруг хлопца крутятся, помогают…
Я не стал слушать дальше, бросился к Любочке. Пока добрался, сто раз себя проклял.
Люба лежала на кровати. Сама белая. Глаза закрытые. Ганнуся рядом на полу. Спит. Уткнулась лицом в кулачки и спит.
Я сначала Ганнусю растряс. Она подняла лицо — заплаканное, сопливое. Потом Любу окликнул тихо. Она не подала голоса, а только застонала.
И на низ живота себе показывает.
— Посмотри, я сама боюсь смотреть. Посмотри. Там мокро. Там, наверно, кровь.
Ну да. И кровь, и все такое.
Любу срочно в больницу.
С Ганнусей наперевес — бегом к Лаевской. Решил Довида с Зуселем немедленно пристрелить. Или голыми руками придушить. Но их и след простыл.
Евка с Малкой трутся кругом Иосифа.
Лаевская куда-то ушла, они толком объяснить не могли. Я попросил приглядеть за Ганнусей до вечера.
Евка вышла со мной на двор.
Я схватил ее за руку:
— Головой отвечаете за моих детей.
Ева согласно кивнула и скривилась.
— Конечно, Михаил Иванович. За Довидом в Остер поедете или как? Если поедете, так я тоже. А то там хлопчиков доглядеть надо будет, если вы Довида заберете. А Зуселя не трогайте. Он помешанный. Но то уже ваше дело.
Я посмотрел на нее.
Про Любу не объяснял. Не тот человек Евка, чтоб ей объяснять. Я сразу понял, что не тот. Как только у калитки когда-то заместо Лильки приметил, так и понял.
Побежал к Любочке в больницу.
Врач меня успокоил. Но условно-досрочно, как говорится. Ребенка не вернешь. А Любочка очухается.
Пожилой врач, всякого насмотрелся. Ему легко говорить.
Я сказал первое, что пришло в голову, чтоб хоть как-то показать, что держусь, а не разнюнился:
— Это хорошо, товарищ доктор. Хорошо.
Он отвечает с мягкой улыбкой:
— Хорошо-то хорошо, но детей скорей всего у вас с вашей женой не будет. Есть у вас сейчас еще дети помимо?
— Есть. Дочка.
— Ну и растите дочку.
Повернулся и пошел по своим делам.
Я в уме аж встрепенулся. А Ёська? Почему я про него доктору не сказал?
И в спину кричу, как в атаку кинулся с голыми руками:
— Двое у нас, двое!
Доктор повернулся и руками помахал в мою сторону: