— Что говорить?
Я ответил, как обычно на допросах: — Всё.
И она рассказала.
Евка и правда ходила беременная в 1936 году в возрасте двадцати двух лет. И ребенок у нее внутри оказался от Файды. Оказался не случайно, а целенаправленно, так как Файда в то время занимал должность в партийных органах райцентра Козельца. А с Файдой семья Евки познакомилась помимо своей воли следующим манером.
В тридцать пятом Соломона Воробейчика обвинили голословно во вредительстве на пуговичном производстве. А там и Евка с Лилькой трудились. Их начали приплетать. Не крепко, а мало-помалу. В рамках обязательной нормы раскрытия вредительских сетей и организаций.
В дом часто приходила Лаевская Полина Львовна на предмет фурнитуры для шитья. Соломон ей таки из артели таскал понемногу пуговиц и пряжечек по сходной цене. Конечно, Полина оказалась в курсе тревожных обвинений и, как лицо заинтересованное, искала защиту от возможных преследований.
В 1936 году Лаевская познакомила Евку и Лильку с Файдой. Вроде для того, чтоб в случае чего Файда оказал помощь семье через жалость к красивым еврейским двойняшкам.
Файда, как районный козелецкий начальник, имел влияние, а в глазах Евки и Лильки являлся богом. К тому же Файда красиво читал наизусть из головы всякие стихи. Евка в него втрескалась, так как он не считался опасным, и родители даже способствовали по соображениям будущей помощи.
То, что Файда был женатый, выплыло позже. Он тогда работал в Козельце, и не все из его жизни лежало прямо на тарелке. А Лаевская про его жену ничего не упоминала. Таким образом, Евка забеременела, что часто бывает.
И вот именно в этот решительный момент появилась жена Файды и одновременно двоюродная сестра Полины Лаевской — Сима Захаровна. Эта самая жена Файды подстерегла Евку в пустом месте и прижала к стенке. Прямо вместе с животом и прижала. И сказала: «Я знаю про Мирона. У меня условие. Простое. Ты ребенка выносишь и мне в подол родишь, и будет мой ребенок в полном смысле. Я с Мироном обговорила. Он не против. А людям скажешь: скинула. Мне все равно, или будут у нас с мужем дети. Хоть я так уже считаю, что не будут. У меня здоровье слабое, и мне рожать нежелательно. Но этот — мой. Не сделаешь по-моему, я Мирона настрою, и всю вашу семейку засудят в Сибирь».
Евка с перепугу согласилась. А Файду с того дня не видела.
Малка по всем еврейским обычаям устроила роды в Козельце, Евка в подол Симе родила хлопчика, вопрос оказался закрытый.
Лаевская перестала ходить к Воробейчикам и через некоторое время исчезла из Остра со всей семьей. Многие утверждали, что ее мужа отправили на работу в Среднюю Азию. А ее муж, между прочим, в Остре появлялся редко, и вообще про него говорили, что он или инженер, или прораб и работает по всей необъятной стране. Лаевская гордилась и всегда ни в чем не нуждалась материально и морально. Шила только себе — фик-фок на один бок. Ну, детям своим, конечно. Но себе всегда лучше. А фамилию, между прочим, оставила себе свою, на мужнюю не позарилась.
Правду про роды знала только Лилька, Лаевская, Малка и Файда с женой, будь она неладная. Змеюка.
Отец как упал когда-то в перепуг при содействии Лаевской, так из этого состояния не вылез аж до начала войны. Мать тоже. Когда объявили войну, они трохи оправились, так как в Остре распространялись слухи, что советской власти конец и можно будет жить как раньше. Тут уже дочери с ними не согласились, Евка уцепилась за чью-то подводу и уехала в эвакуацию в чем была, а Лилька пропала в неизвестном направлении.
Евка вернулась из эвакуации в Остер, а Лилька — нет. Евка жила с Малкой, которая прибилась в качестве приживалки и свидетельницы ее некрасивого поступка.
Пару лет назад в Остер перебрался на жительство Файда. В связи с тем, что его турнули из больших начальников в Козельце. Возглавил хозяйственную работу в клубе, который располагался в бывшей синагоге. Так он себя аттестовал. Слова «завхоз» стеснялся.
Так что Суня оказался на глазах Евки. Что постоянно мучало и внутренне стыдило ее. И она б хоть что сделала, чтоб вырваться из Остра на другой простор. Свой дом Евка пыталась продать и на те деньги прикупить что-нибудь в другом месте. Но давали мало. Дом с виду хороший, а так — труха.
Намекала сестре, что им можно было б воссоединиться в Чернигове, но Лилька ее к себе не допустила без объяснений.
А какие еще объяснения могут быть, если они с самого рождения в тягость друг другу по причине одинаковости. Их никто не разделял, считая одним целым. А им хотелось отдельности.
И вот Лильку убили, и получилась возможность уехать из Остра на новое место.
Лаевская свела Евку с Хробаком. Дело шло к свадьбе.
И не вытянул бы я из Евки ни единого слова, если б опять-таки не Лаевская.
Полина Львовна недели две назад приходила с намеками, ворошила прошлое и наконец прямо высказала такое: «Лильки нету, Малки нету, теперь я одна знаю про Сунечку. Мирон и Сима не в счет. Я тебя, конечно, ни за что не выдам. Устраивай свою личную судьбу. Это святое дело. Я всегда за всех рада. Не подумай, что я у тебя что-то попрошу. Это и не просьба, а пшик. Скажи Цупкому, если спросит, а он обязательно спросит, что тебе Зусель сам своим ртом рассказывал, как его Цупкой заталкивал в землю».
Евка от такой просьбы чуть с ума не сошла. Но вида не показала. Пообещала. Назавтра ей Лаевская привела Зуселя и велела отвезти в Остер к Довиду. Зусель не говорил ни звука. Евка удивилась, так как раньше Зусель без остановки громко молился и всех наставлял на свои правила.
Лаевская сказала, что Зусель в результате болезни чокнулся и сейчас совсем безответный. Евка спросила, можно ли считать, что Зусель онемел. Лаевская успокоила Евку утвердительно. И особо отметила, чтоб Евка на словах передала Довиду насчет неприкосновенности Зуселя для кого бы то ни было, особенно и в частности для Цупкого.
Евка немножко успокоилась, так как посчитала, что ее вранье ляжет на совесть Лаевской, а сам Зусель ничего против не заявит. Как было на самом деле — не важно. Важно, что Лаевская останется довольная и Хробак ничего не узнает хоть на данный момент.
Отрицательное отношение Лаевской к Цупкому, то есть ко мне лично, Евка давно заметила и почувствовала. Но на недоуменные вопросы Лаевская отмахивалась и смеялась: «Было дело».
Евка решила, что ладно.
И вот она доставила Зуселя в Остер.
Скоро свадьба с Хробаком. А тут я. И что теперь ей делать? Она мне все выложила с-под ногтей, потому что на Лаевскую особенно не надеется. Сегодня — одно, завтра — другое. Если у нас с Полиной контры, так она ни при чем. А получается, я сильно тяну за Суню, а если я за него потяну, Сима с Мироном кинутся к Лаевской, а Лаевская со мной играется в свои идиотские игры, и, наверно, тут без нее не обошлось. Полина ездила только что в Остер, сама рассказывала, вчера забегала и сообщила, что была у Довида и у Файды. И что я там был. И что я у Файды с Симой выпытывал про Евку. Вроде есть подозрение, что Евка свою родную сестру убила или являлась близкой пособницей. А Файда, как давний сожитель, вспомнил якобы старое и опять с Евкой крутит, и тоже замешан. А в результате может так получиться, что приплетут Суню каким-то боком и пойдут они все куда надо. Так что имеется ясная необходимость Цупкого укоротить. Вот через Зуселя они и укоротят.
Но только так Евка не согласная. Она никого не то что не убивала, а вообще. И чтоб я знал — она не виноватая. Если отдельно Суня что-то сделал — пускай и отвечает. Но за неправду отвечать Евка не будет. Каждый по отдельности пускай отвечает, а не всей кодлой. Она натерпелась с детства за всех разом, и больше в ней страха нету. То есть за всех — нету. А за себя лично — дело другое. За себя она, конечно, боится. Потому что Хробак. Жалко терять такой момент. Может получиться выгодный муж, хороший, с любовью, а годы уже не те.
И чтоб я прямо сказал, подозреваю я Евку в убийстве сестры или нет.
Я честно ответил, что нет, нет и еще раз нет. И что никогда таких мыслей не высказывал никому. Тем более — Лаевской.
Евка передохнула:
— Ну вот, конечно, Лаевская придумала. А с Суней разбирайтесь. Он взрослый человек. Он давно от меня отдельный.
Евка встала с дивана, подошла к зеркалу, расчесалась.
Губы намазала помадой, повернулась через плечико и спросила невинным голосом:
— Может, вы на самом деле Зуселя закапывали? Я вам правду, и вы мне правду. Чтоб мы остались квиты.
Что за люди?
Только что неприглядные слова рассказывала про собственную жизнь, аж захлебывалась. И тут же на себя в зеркало любуется. Тем более при постороннем мужчине. И устраивает провокацию при этом.
Я не выдержал:
— Ева, имей совесть. Я зараз уйду, тогда и прихорашивайся.
Про Зуселя даже вроде не заметил.
Она усмехнулась.
Я поднажал:
— Ева, а тебе не удивительно, что их никого уже нету?
— Кого? — рассеянно спросила Евка.
— Ясно — кого. Лильки, Малки. А ты — есть?
Евка застыла с открытыми губами.
Я наступал:
— Вот ты есть — и целиком в руках Лаевской. Понарассказывала мне целую корзину грязюки. Думаешь, я тебя от нее отгорожу? Рот ей заткну? А как? Какая у меня на нее управа? Любит она меня или не любит — пускай как хочет. А ты у нее на крючке. Ты одна-однисенькая у нее на крючке. И будет она с тобой делать что захочет. Сегодня — Суня, завтра — что ты сестру убила, послезавтра — что всех засудят. И будет тянуть свое. Одно другого непонятней. Если б хоть знать — для чего ей. Для чего, ты мне скажи. Вот вопрос. Выйдешь ты за Хробака. Успокоишься. Она — опять тут как тут. Учти, чем меньше рыбок на одном крючке, тем они лучше держатся. А если одна — так вообще насмерть зацепленная.
Евка машинально схватилась за свою помаду и опять завозюкала по губам. Получалось мимо и мимо.
Я подошел к ней сзади, приобнял за талию и шепнул в ухо, в то, что с царапиной:
— Ева, подумай. Пока Лаевская тебя держит, тебе покоя нету. Вся твоя жизнь у нее в руках. Хоть с Хробаком, хоть с кем другим. А держать она тебя будет до самой кончины. До смерти. Или своей, или твоей. А про Зуселя, так Лаевская разве правду когда говорила? У нее ж язык не повернется правду сказать. А ты распространяешь. Стыдно. Я к тебе с добром.