Впрочем, и сильные тоже в лесах погибают.
Но из всего, что увидеть пришлось на охоте,
самое страшное — зверя прыжок разносящий…
Вот он опять ненавистно вбирает ноздрями
воздух, отравленный порохом, потом и псами.
Всех без разбора считает причиною боли.
Все, что увидит, хватает рогами и вертит,
в землю вбивает и вдруг над собою бросает.
Ливень мясной высоко на ветру холодеет.
Лошадь с распоротым брюхом с березы свисает.
С жалобным криком, ломая рога о деревья,
встречный олень кувыркается после паденья!
Глухо стучит голова о промерзшую глину,
дикий кабан волочит перебитую спину.
Видели мы и медведей, растерзанных зубром
только за то, что с тропы отступить не успели,—
в разные стороны клочья от них полетели!
Снег задымился. Березы обрызганы кровью.
Птицы бесстыдные в воздухе мясо хватают.
Вороны рвут потроха на изломанных ветках.
Лошадь искромсана вся! Но почти невредимый,
всадник застрял на вершине. И это случалось.
Так что без выдумки мы обойдемся и дальше.
Новую жертву внезапным прыжком настигает
и увлекает ее за собой, как стремнина.
В снежной воронке несчастный пловец завертелся,
свежая кровь потекла по рогам беспощадным —
хруст позвонков и ревущее облако пара!
Черная стая мелькает, едва поспевая,
вслед за кормильцем. Куда понесется безумный?
Кто на примете? Ни зверь, ни охотник не знает!
Вдруг повернул, возвращается к месту убийства.
Труп поддевает рогами, ворочает, топчет.
Кости и мясо растерты! Тяжелые стрелы
до оперенья вонзились в мохнатое брюхо.
Шлепнула пуля. Истошно стрелки налетели.
Дразнят зловещими криками, манят угрозой,
но не всегда помогают расчет и сноровка.
Что ожидать от быка, потерявшего разум?
В поле просторней заигрывать с ним, но не просто
выманить зверя из рощи в свободное поле.
Длинные ветви тебя из седла вырывают.
Будто ловушки, таятся кротовые норы,
ноги цепляются в беге за крепкие корни,
конь спотыкается часто, а там, где криница,
подлая наледь тончайше присыпана снегом.
Грохнулся всадник! Скорей попрощайся с лесами —
зверь настигает! Взлетает бездушное тело.
Шествует смерть по веселым дорогам охоты.
Хватит! Потеха уже переходит в безумье.
Всякой забаве полезна разумная мера.
Всякое дело нуждается в точных границах.
Все-таки славлю охоту! Она пригодится,
чтоб закалить молодежь для грядущих сражений
и укрепить распыленные силы отчизны!
Слава охоте! Враги нас врасплох не застанут.
Не ожиреет в победу влюбленная воля,
не одряхлеет, готовая к подвигу, юность!..
Верста
Янка Купала
Поэзия
Правду с неправдой
горько и весело
перемешайте —
будет поэзия.
Лето, ночь, месяц,
кленик, черешня,
парень и девушка,
вот вам и песня.
Жаркие клятвы,
в чувствах свобода,
вечная верность,
вот вам и ода.
Пуня, девчина,
месяц, ограда,
парень с гармошкой,
вот серенада.
Ловко подперта
пуня соседняя.
Батька с дубиной,
вот и комедия.
Зимка. Где парень?
Девушка — мама.
Слезы и прорубь.
Вот вам и драма.
Жизнь. Люди — шельмы.
Бесятся с жиру.
Честность поэта —
вот вам сатира.
Двор, замок панский,
важная рада,
спесь и почтенье —
вот вам баллада.
Свиньи, подпасок,
хмурые дали,
лапоть дырявый —
мир пасторали.
Добрый пан, панна…
Сытая ласка
кормит голодных,
вот вам и сказка.
Пан, хам и поле,
пустая кладовка,
три оплеухи,
вот и концовка.
Петрусь Бровка
«Приду усталым и счастливым…»
Приду усталым и счастливым
и попрошу я у земли:
— Накрой меня крылом орлиным,
крыло голубки постели.
С тех давних дней, босых и бедных,
я им завидовал в тиши,—
с орлом кружился в синих безднах,
но голубиной был души.
Так пусть какой-то росной ранью,
когда настанет мой черед,
не грозный клекот-воркованье
мне вечный ветер принесет.
Аркадий Кулешов
«Мерещилась мне слава близкой целью…»
Мерещилась мне слава близкой целью,
когда в глубокой тишине ночной
поэзия, как мать над колыбелью,
задумчиво склонялась надо мной.
Чтоб мальчик рос, не думая о чуде,
чтоб не считали люди сосунком,
полынью жгучей натирала груди
и смешивала горечь с молоком.
Поторопила возмужанья сроки
стеклом разбитым и дресвой дорог.
Рукою показала мир широкий
и вывела босого за порог.
С тех дней, когда подносят кубок славы,
твержу себе: — Немедля отодвинь.
И ремесло мое не для забавы,
ведь на губах еще горчит полынь.
Максим Танк
Другу
Огрубели пальцы рук —
столько скорбной мерзлой глины,
столько холода и вьюг
просочилось между ними…
Столько солнца и добра,
столько слез и столько горя,
мелкой меди, серебра
и зерна с родного поля,
что вчера, припав к земле,
я едва-едва услышал,
как она, оттаяв, дышит,
как теплеет на заре.
А под старой грустной ивой,
где слагал свой первый стих,
отличить не смог, счастливый,
пальцы друга от своих…
Пимен Панченко
Шекспир и песня
Он не английский, он канадский Стратфорд.
Но, как и всюду, здесь живет Шекспир —
хохочет жир! И полоумный мир
безумные захлестывают страсти.
Потом, когда за сценою из веток
мы собрались и вспыхнула заря,
воскресшие Ромео и Джульетта
нам пожимали руки, как друзья.
И режиссер, он был взволнован встречей,
воскликнул: — За связующую нить!
Как от родимой матери отречься,
так и о дружбе с вами позабыть.
Когда б не песня русская, наверно,
меня б сумел концлагерь доконать,—
он улыбнулся: И тебя, Ромео,
не я, другой учил бы умирать.
Он попросил нас, чтобы мы им спели.
И мы запели, позабыв про страх
и неуменье, в общем, как умели,
о подмосковных наших вечерах.
И долго-долго нам рукоплескали.
Мы понимали — это тем, другим,
что с песней смерть и голод побеждали
и солнце мира видели сквозь дым.
Максим Лужанин
«Все чаще и чаще себя убеждаю…»
Все чаще и чаще себя убеждаю,
что сердце не то, да и возраст не тот,
а утром за дело берусь, ибо знаю —
мое за меня не допишет никто.
Никто не допишет, никто не расскажет
о жалобе той, что болотами пашет,
о празднике том, что являлся крылато,
душа, как зарей озаренная хата…
Никто не расскажет о том, что забыто
и вдруг как новинка еще раз открыто.
Кому передам и кому я доверю
те версты, которыми прошлое мерю,
и ласку отчизны, садов ее цвет,
и доброго взгляда ликующий след.
Не тяжесть отдачи, а радость удачи —
я вам оставляю, а как же иначе?
Все вам отдаю, пока солнце в крови…
Не надо шуметь, дорогие мои!
Анатолий Велюгин
Партизанская школа
Сухим пергаментом — бересты сверток.
Мурашки-буквицы. В стволе — осколок.
В Полесье грамоте училась детвора.
Но выли «юнкерсы» и бесновался ворог.
Пылали облаки, деревья и трава.
По шелку солнечной коры отвага
рукою детской вывела строку:
«Радзiма. Вежа. Сцяг,
Палон i смага».
Такие же слова
есть в «Слове о полку».
Листала вечный свой букварь дубрава,
и пепелищами отогревала
живые души лютая война.
Родная мова наша
не пропала,
раз в этом пламени
не сгинула она!
Рыгор Бородулин
Цимбалы
Мотылек на колени сел,
раздвинул крылья:
два заспанных луга в росе.
Две покрытых инеем крыши,
две поляны
заснеженных,
где,
как беженцы,
как погорельцы —
осины,
от холода синие,
не могут согреться;
два крыла —
две печальных страницы
книги времени,
книги терпенья, добра и ума,
над которой летают
тревожные
черные птицы
и которую молнии пишут,
читают грома.
По лучам и по ливням,
что сверкают на майских лугах,
ударит крючок —
и начнется…
И словно речка
войдет в берега —
в сердце песня прольется.
Об одном вас,
как братьев,
прошу —
эту песню не забывайте,
не сбивайте с лугов росу
и на крыльях пыльцу не стирайте…