И вот, начался парад несметных трофеев. Рабы, закованные в цепи, серебро, сверкающее лунным светом, золото, ослепляющее своим блеском, драгоценные камни, переливающиеся всеми цветами радуги – всего было в таком изобилии, что казалось, не хватит и целой жизни, чтобы пересчитать. Бонды, разинув рты, дивились невиданному богатству, а воины, расправляя плечи, гордо осознавали свою причастность к этой великой победе.
Вальдемар взобрался на импровизированный помост из четырех сведённых вместе щитов, возвышаясь над ликующей толпой. Он поднял боевой топор над головой, и его голос, словно раскат грома, пронесся над портом:
– Воины! Мы вернулись домой с богатой добычей! Мы заслужили это своим мужеством и отвагой! Мы возвеличили имя нашего племени! Да здравствует наша победа!
Его слова были встречены оглушительным ревом, многократно отраженным от скал, эхом, прокатившимся по порту, словно клятвой верности и преданности своему конунгу, успевшему среди них получить прозвище - Книжник. Сам Валдемар не возражал, какие его годы будут ещё битвы, подвиги и новые прозвища.
Праздник победы длился всю ночь. Медовуха лилась рекой, а жареное мясо едва успевало поспевать на вертелах. Вальдемар, несмотря на усталость после похода, старался уделить внимание каждому: и бравым воинам, и простым горожанам, разделяя с ними радость победы.
Ночью, когда пиршество достигло своего апогея, Вальдемар смог покинуть пир и отправиться в свои покои. Его мать, королева София, последовала за ним. Она села рядом с сыном, наблюдая за ним с материнской заботой.
– Ты устал, сын мой, – промолвила она, – Но я вижу в твоих глазах не только усталость, но и тревогу. Что гложет твою душу? Вальдемар вздохнул, откинувшись на мягкие подушки. – Я рад победе, мать, но я вижу, как она далась нам. Слишком много крови пролито, слишком много жизней потеряно. Я боюсь, что слава и богатство ослепят народ, и они забудут о настоящей цене мира и благополучия.
Королева София взяла руку сына в свою и ласково сжала ее. – Не все измеряется золотом и славой, сын мой. Самое главное – это память о тех, кто отдал свою жизнь за нас. Ты должен помнить об этом, и помогать старшему брату вести свой народ к мудрости и справедливости.
Июль, 1188 года
Генрих II
Чёрная полоса, казалось, навеки сковала его жизнь. То ли проклятье тяготело над ним, то ли правы были священники, и это – кара за тяжкие прегрешения. Король Генрих поежился. Даже летний зной не мог согреть костей в этом проклятом замке.
Сначала смерть Генриха Молодого, первенца, надежды престола. Затем – раздор с Ричардом, наследником, которому более подошло бы прозвище «Ослиная башка», нежели «Львиное Сердце». Когда, наконец, удалось договориться с Филиппом Августом и скрепить Нонанкурский мирный договор под сенью вековых дубов, Генрих возлагал на него столько надежд, мечтая о тихой старости. Но этот упрямец, словно оглохнув к доводам рассудка, видел лишь пламя войны, жажду славы и новых земель. Мирный договор для него – грязная тряпка, брошенная к ногам чести. Он продолжал войну, словно одержимый безумец, игнорируя мольбы отца.
Земли пылали, кровь лилась рекой. Европа затаила дыхание, наблюдая за разгорающимся конфликтом.
Генрих чувствовал, как жизнь неумолимо покидает его. Болезнь, словно крадущаяся тень, впилась в его плоть, высасывая волю и окрашивая мир в серые тона. Лекари, окружив ложе короля, лишь бессильно заламывали руки, их клятвы в верности звучали горькой насмешкой перед лицом неумолимой судьбы. Пламя души Генриха меркло, словно свеча на ветру, а в глазах гас последний отблеск былой силы.
Но терзала короля не столько боль телесная, сколько предчувствие грядущей беды, нависшей над королевством, словно грозовая туча. Ричард, ослепленный гордыней и снедаемый жаждой власти, безудержно гнал страну к пропасти. Дипломатия для него – пустой звук, компромисс – признак слабости. В его взоре пылал лишь неугасимый огонь войны, а сердце было чуждо милосердию и разуму. Он, аквитанец до мозга костей, презирал английский язык и не утруждал себя его изучением. Английская корона виделась ему лишь блестящим трофеем, символом престижа, а не бременем ответственности. Англию он не любил, а англичан считал народом второго сорта, годным лишь для уплаты налогов и бессмысленной гибели на полях сражений, во имя его непомерных амбиций.
Генрих закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он помнил, как сам, полный сил и честолюбивых замыслов, взошел на престол. Он мечтал о процветающей Англии, о могущественном королевстве, способном диктовать свою волю Европе. И что же теперь? Его труды, его жертвы – все это готово обратиться в прах из-за безумной гордыни сына.
Он вспомнил Элеонору Аквитанскую, свою властную и прекрасную жену. Когда-то их союз казался нерушимым, залогом стабильности и процветания. Но страсти утихли, амбиции разожгли пламя раздора, и вот уже много лет они жили врозь, словно враги, плетя интриги друг против друга. Может быть, и в этом его вина? Может быть, он не сумел сохранить семью, удержать сыновей от вражды?
Генрих открыл глаза и посмотрел на тусклый свет, проникающий сквозь узкое окно. Он чувствовал приближение конца. И вместе с этим чувством росла тревога за будущее Англии. Кто сможет остановить Ричарда? Кто сможет вразумить его, заставить отказаться от безумных планов? Неужели все его правление было напрасным?
Он позвал слугу и попросил принести перо и пергамент. Собрав последние силы, Генрих начертал несколько слов. Слова, которые должны были стать предостережением для его наследника, последней попыткой удержать его от падения в бездну. Слова, полные боли, отчаяния и надежды. Он знал, что шансы невелики. Но он должен был попытаться. Ради Англии. Ради себя самого.
Июль, 1188 года
Ставка Инанч-хана
Как мудры старики, шепчущие: "Пожелай насмешить богов – расскажи им о своих планах". После дерзкого набега меркитов на монгольские кочевья, Буюрук-хан нашел свой конец на окровавленном поле брани, а израненный Таян-хан балансировал на грани жизни и смерти. Даже если бы судьба и смилостивилась, седла ему более не видать, кочевой жизни не знать. Зато юный Кучум, словно разъяренный барс, проявил себя в яростной схватке – собрал воинов, отбил натиск самого Джамухи и свел жестокую сечу к шаткому равновесию. Пришла пора женить наследника. У вождя меркитов, Тохтоа-беки, дочерей и внучек – не счесть. Этот брак упрочит союз и подарит Кучуму столь необходимую опору.
Но Кучум, в чьих жилах кипела молодая кровь, смотрел на меркитов свысока. Союз с ними казался ему вынужденной мерой, уступкой обстоятельствам, а не достойным выбором воина. Его влекли не столько политические выгоды, сколько слава и новые земли.
И все же, долг перед умирающим отцом был превыше личных амбиций. Таян-хан, собрав последние силы, повелел: "Женись на дочери Тохтоа! Это укрепит нашу власть на востоке и защитит народ от новых бедствий". Слова отца, произнесенные шепотом, но исполненные непреклонной воли, стали законом для Кучума.
Выбор пал на прекрасную Айсулу, славившуюся не только красотой, но и мудростью. Ее глаза, цвета ночного неба, казались полными тайн и знаний, а голос звучал словно журчание горного ручья. Кучум, несмотря на свою неприязнь к меркитам, не мог не признать ее достоинств.
Свадебные торжества гремели на всю степь. Шаманы возносили молитвы к небесам, воины состязались в силе и ловкости, а народ ликовал, надеясь на мир и процветание. Кучум, стоя рядом с Айсулу, чувствовал себя пленником обстоятельств, но понимал, что от его решения зависит будущее его народа. Он сжал ее руку, давая клятву верности, и в этот момент в его сердце зародилось нечто большее, чем просто политический союз. Возможно, в этой хрупкой девушке, он найдет не только опору, но и истинную любовь.
Со временем Кучум обнаружил, что за внешностью покорной жены скрывается острый ум и непоколебимая воля. Айсулу оказалась не просто украшением ханской ставки, а верным советником и проницательным политиком. Она умела слушать и слышать, давать мудрые советы и находить компромиссы в самых сложных ситуациях. Кучум, привыкший к прямолинейности воинов, с удивлением обнаружил, что мягкая сила Айсулу порой оказывается эффективнее грубой силы меча.
Вскоре Айсулу родила Кучуму наследника – сына, которого назвали Ильяс. Рождение первенца скрепило их союз, и Кучум начал видеть в Айсулу не только жену, но и мать своего ребенка, часть себя. Он стал прислушиваться к ее мнению, доверять ей важные государственные дела и даже делиться своими сокровенными мыслями.
Июль, 1188 года
Арзамас
Арзамасский край, утопавший в изумрудном море дремучих лесов, испокон веков служил тихой гаванью для разбросанных мокшанских поселений. Здесь, вдали от столбовых дорог и княжеских междоусобиц, жизнь текла неспешно, словно ленивая река, мало чем отличаясь от уклада, освященного пятью столетиями. В этой благословенной глуши, где тишину нарушали лишь голоса птиц да шепот ветра в кронах деревьев, люди жили в согласии с природой: возделывали землю, пасли тучные стада, удили рыбу в тихих омутах и охотились в лесных чащобах. Но вот и до этих заповедных мест дотянулась алчная длань княжеских тиунов. Эрзянский князь Пукша, чьи властные притязания расползлись, словно ядовитый плющ, и на эти земли, потребовал нещадной уплаты половины доходов. Тревога, словно предчувствие беды, поселилась в сердцах людей. Встревоженные старейшины родов собрались на совет, под сенью вековых дубов, дабы сообща решить, как уберечь свой народ от неминуемой беды.
Долга была рада старейшин. Говорили о былой воле, о священной земле предков, о детях, которым грозило вырасти в горькой кабале. Одни, страшась княжеского гнева, предлагали платить дань, надеясь умилостивить грозного властителя и сохранить хоть малую толику нажитого. Другие, молодые и горячие сердцем, призывали к войне, к отчаянной защите родного очага с оружием в руках. Но старый Инязор, мудрейший из старейшин, хранивший в своей памяти эхо минувших веков, долго молчал, внимательно вслушиваясь в каждое слово, взвешивая каждый довод.