- Может, стоит усилить егерей? – в голосе Ерофея Тимофеева промелькнула тень сомнения.
- Не думаю, – отрезал Юрий, его взгляд был острым как лезвие. "Этим хватит сил и на три тысячи, если сунутся той тропой. А вот охрану на всех вратах усильте, и немедля!" – приказал князь.
Ерофей кивнул, тут же принимаясь раздавать распоряжения посыльным. Тишина вновь опустилась на княжеский терем, но теперь она была наполнена не тревогой, а деятельным ожиданием. Юрий прошелся взглядом по своим ближникам. В их лицах он видел и решимость, и легкую тень волнения. Все понимали, что предстоящая битва – это не просто стычка за пограничные земли, это проверка на прочность, испытание для всего княжества.
- Ингвард, доложи обстановку в окрестных селах, – обратился Юрий к главе разведки. – Успели ли жители укрыться в городе?
Суровый кивнул.
- Почти все, князь. Несколько семей из дальних хуторов пришлось уговаривать силой, но сейчас они в безопасности за стенами.
- Провизии хватит на пару месяцев, если экономить. Напомнил о себе наместник Видогост. – С водой проблем нет.
Юрий вздохнул с облегчением. Забота о подданных всегда была для него превыше всего. Он знал, что победа в сражении ничего не стоит, если за нее приходится платить жизнями невинных людей.
- Что ж, господа, – сказал Юрий, глядя на своих ближников. – Мы сделали все, что могли. Теперь осталось лишь встретить врага достойно, как подобает русским воинам. Пусть Всеволод знает, что Суздаль не сломить ни силой, ни хитростью! Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!
В ответ ему раздался громкий гул одобрения. В глазах каждого горел огонь решимости. Юрий обвел взглядом собравшихся. Лица их были суровы и полны решимости. Не было ни страха, ни колебаний, лишь твердое намерение стоять до конца за родной город, за свои семьи, за свою землю. Он знал, что битва будет тяжелой, что враг силен и жесток, но он верил в своих воинов, верил в их мужество и отвагу.
Август, 1188 года
Владимир
Великий князь Владимирский Всеволод
Настали решающие дни, когда все должно было решиться. В глухих лесах под Владимиром, словно дикий зверь, затаилась княжеская дружина, собранная со всего Владимирского княжества – полторы тысячи всадников, стальных и беспощадных. К ним присоединились отряды мордвинского князя Бетея и муромского князя Владимира, по пять сотен каждый, да еще пять сотен дружинников в самом Владимире. Всего под рукой Всеволода собралось почти три тысячи конных воинов – грозная сила, способная обрушиться на врага как лавина. От пешего войска князь после долгих раздумий отказался: собрать его быстро и незаметно было невозможно, а в этот раз вся надежда возлагалась на стремительный натиск. Если юрьевы воеводы успеют запереться в Суздале, осада станет тяжким бременем, и время обернется против Всеволода. От ночного нападения, к которому изначально склонялся князь, пришлось отказаться: стража несла службу бдительно, словно неусыпное око. Подкупить же кого-либо значимого не представлялось возможным.
Всеволод нутром чуял: затягивать с племянником — все равно что играть с огнем. Люди, целыми семьями, а то и деревнями, бежали под защиту суздальского князя, и назад их было не вернуть. Воевода Юрия, хитро улыбаясь, открещивался: мол, крестьяне, конечно, прибыли, да только не из-под руки Всеволода, а выкуплены им из неволи. Та же «моровая язва» терзала и муромские, и мещерские земли, князья которых лишь бессильно разводили руками.
Князь Всеволод, сидя у окна, словно завороженный, следил за пляской огненных духов в небе. В их трепетном мерцании рождался и вновь рассыпался план действий. Успех, словно капризная дева, требовал внезапности. Застать суздальцев врасплох, не дать им опомниться, сомкнуть ряды за неприступными стенами – вот залог победы. План был прост, без византийской хитрости. Часть войска, словно тень, скользнет по старой, забытой тропе, что змеей вьется сквозь дремучие леса и топкие болота. Ею давно не ступала нога воина, но она вела прямиком к задним воротам Суздаля, где лишь горстка стражи несла дозор. Союзники, словно ночные духи, сметут заставу и проникнут в город. А в это время двухтысячная дружина, словно разгневанная лавина, обрушится на Суздаль с фронта.
Всеволод стоял, словно изваяние, у огромного стола, вырезанного из тысячелетнего дуба, некогда служившего языческим богам. На столе, словно пергамент судьбы, лежала карта. Реки и дороги, словно морщины на челе древнего старца, повествовали о былой славе земли Владимирской. Рядом, словно верный призрак, маячил старый воевода Ратибор, служивший верой и правдой еще его отцу.
- Завтра выступаем, – произнес Всеволод глухо, словно эхо из глубин земли, не отрывая взгляда от карты. – На рассвете. Идем на Суздаль напрямую, по большой дороге.
Ратибор лишь хмыкнул в ответ, не смея перечить князю. Он знал, что решение принято, и слово Всеволода – закон. Оставалось лишь претворить его волю в жизнь.
Рассвет окрасил небо багрянцем, когда дружина Всеволода двинулась в путь. Две тысячи всадников, словно стальной поток, стремительно неслись по торговому тракту между Владимиром и Суздалем. Едва солнце коснулось верхушек деревьев, воины вырвались из лесной чащи на оперативный простор. Впереди, на холме, словно неприступный страж, высились стены Суздаля.
Князь поднял руку, и войско замерло. Всеволод окинул взглядом город, словно хищный зверь, выбирающий жертву. В его глазах пылал огонь решимости, словно отблеск грядущей битвы. Он знал, что грядущий день определит судьбу всего княжества. И он был готов сражаться за свою землю до последней капли крови. В его сердце билась лишь одна мысль: Суздаль должен пасть.
Август, 1188 года
Окрестности Суздаля
Ворота, словно челюсти гигантского зверя, медленно, неотвратимо захлопывались, погребая под собой последнюю надежду на спасение. Всеволод понимал – не успевают. Воины, облаченные в облегченные доспехи ради скорости, неслись к спасительному проему, но тщетно: створки двигались с неумолимой, зловещей быстротой. Тонкий луч надежды, едва мерцавший в сердцах воинов, угас в одно мгновение, когда раздался удар, чудовищный по своей силе, словно молот исполина обрушился на наковальню мира, раздробив ее в пыль. Первые ряды всадников взметнулись в воздух, словно осенние листья, подхваченные безжалостным вихрем смерти. Второй удар обрушился на войско, и еще сотня воинов нашли свой бесславный конец, распростершись окровавленными телами на земле. Удары продолжались с пугающей периодичностью, сея смерть. В городе загрохотало, словно проснулся древний вулкан, и сотни огненных стрел, словно рой разъяренных ос, взметнулись в черное небо, чтобы обрушиться огненным дождем на тылы войска. Лошади, объятые ужасом, взбеленились и понесли, сметая все на своем пути. Суматоха и паника охватили ряды, усиливаясь с каждым новым залпом огненных стрел, поражавших врага на огромном расстоянии. Кони истерично ржали, раненые стонали, а смерть собирала свой кровавый урожай.
Всеволод, стиснув зубы, наблюдал за разворачивающейся трагедией. Он понимал, что это конец. Безрассудная храбрость, подкрепленная жаждой мести, обернулась чудовищным поражением. Он видел, как его воины, вчера еще полные сил и надежд, превращались в безликую массу, корчащуюся под градом огня и сокрушительными ударами стрел.
С трудом перекрикивая вой огня и стоны раненых, Всеволод отдал приказ об отступлении. Его голос, обычно громкий и уверенный, дрожал отчаянием, но в нем еще звучала воля, способная повести за собой. Он понимал, что отступление – это не бегство, а тактический маневр, единственный шанс на выживание.
Развернув коня, Всеволод погнал его прочь от багрового ада, в сторону темнеющей стены леса, маячившей на горизонте призрачной надеждой. За ним, словно подгоняемые вихрем, устремились остатки некогда славного войска, обезумевшие от ужаса и боли. Они бежали, не смея оглянуться, спасая лишь собственные жизни, оставив на поле брани не только павших товарищей, но и разбитые надежды, погребенную веру в победу.
И когда спасительная тень леса уже казалась досягаемой, из-под его темного полога, словно рой разъяренных шершней, вырвался смертоносный ливень стрел. Князь Всеволод, пронзенный сразу в нескольких местах, рухнул наземь, обагряя кровью пожухлую траву.
Август, 1188 года
Окрестности Суздаля
Пока в Суздале устроили кровавую баню князю Всеволоду, Адиль, подобно неумолимой реке, стремительно несся по Волге. Кострома, застигнутая врасплох, пала без единого выстрела, Ярославль попытался огрызнуться, сотней дружины наместника. Тщетно! Удар суздальской рати, усиленной дикой мощью торков, оказался сокрушителен. Город пал к ногам победителя, особо не сопротивляясь. Адиль, оставив в Ярославле гарнизон, двинулся дальше на север, к Ростову, усмиряя окрестные земли словом и мечом. Впрочем, за исключением пары кровавых эпизодов продвижение его было скорее триумфальным шествием. Ростов же встретил Адиля не бранным кличем, а смиренным перезвоном колоколов и гостеприимно распахнутыми вратами.
В тот самый час, когда Юрий въезжал во Владимир, знатные бояре подносили ему хлеб-соль. Город ликовал, и радостные крики горожан взмывали ввысь, заглушая даже торжественный звон колоколов. Но в глазах Юрия не отражалось веселья. Он ощущал лицемерную фальшь в этих приветствиях, видел, как за масками приторных улыбок таятся тени недоверия, а возможно, и неприкрытой ненависти. Путь к власти был вымощен костями поверженных противников, и Юрий нутром чуял, что любой из ликующих мог оказаться затаившимся недругом. Хлеб-соль казался ему отравленным, улыбки – зловещими оскалами. Он спешился и принял каравай из дрожащих рук старейшего боярина. Отломив кусок, обильно посолил и, превозмогая отвращение, отправил его в рот. Вкус хлеба обжег горечью, словно само предательство. И еще одна мысль терзала его: что теперь делать с вдовой погибшего Всеволода и его осиротевшими детьми, бежавшими из Владимира, как только весть о трагической смерти князя достигла городских стен? Закончив с хлебом, Юрий отдал каравай слуге и, поднял руку, призывая толпу к тишине стараясь говорить ровно и громко, обратился к собравшимся: