Очень грубо. И очень резко.
Настолько резко, что ни я, ни Гизмо сначала не сообразили, что произошло.
Странный утробный звук, над плечом психа промелькнуло что-то черное, сдавленный визг, хруст и – все.
– А... где... – «Папа» тупо пялился на опустевшее предплечье, на котором еще секунду назад сидела крыса. – Анфиса?! Ты что, упала, дурочка? Так давай, взбирайся обратно! Да где же ты?
Отшвырнув в сторону цилиндр, Гизмо начал обшаривать руками пол вокруг, жалобно причитая:
– Ну не шути так с папой, лапуленька! Что за игру ты придумала? У нас нет времени, понимаешь? Надо в темпе заставить эту девку говорить, так что прекрати прятаться и займись делом. Ну же, Ан... А-а-а-а-а!
От дикого, совершенно безумного визга ледяная корка, покрывавшая мое тело и разум, рассыпалась в снег и мгновенно растаяла. Я снова могла соображать, вот только пока не получалось сложить из непонятных фрагментов внятный паззл.
Крыса, только что предвкушавшая кровавую забаву, лишилась головы.
Во всяком случае, душка Гизмо, раскачиваясь и причитая, прижимал сейчас к груди капающую кровью безголовую тушку с весьма узнаваемым длинным голым хвостом. А в пещере, кроме нас, по-прежнему никого не было.
Или был?!
Со стороны входа в пещеру нарастал, перекрывая истерику Кульчицкого, странный звук. Сначала глухой и клокочущий, он становился все громче, все выше, пока не оборвался на режущем слух ультразвуке. Секунда тишины – и все началось снова.
Наверное, в другой ситуации этот вой меня напугал бы до икоты, потому что было совершенно ясно – там, в темноте, прячется зверь. И зверь этот сейчас в ярости. И, судя по дробящемуся звуку, зверь там не один...
Но когда ты находишься в плену у двуногого зверя, к тому же совершенно свихнувшегося, любой представитель реальной фауны кажется союзником.
Впрочем, не только кажется, о чем свидетельствует крысиный труп.
Звериный вой ввинтился, похоже, и в воспаленный разум Кульчицкого. Во всяком случае, он бережно уложил тушку своей любимицы к стене, медленно выпрямился и, прищурившись, всмотрелся в завывающий мрак:
– Эй ты, зверюга! Я что, твое логово занял? Так это ненадолго, скоро уйду. Вернее, ушел бы, оставив тебе годовой запас мяса. Но теперь придется тебя убить, скотина! Я тебе Анфису не прощу! Ну, давай, выходи! Хватит в темноте прятаться, выходи! Мразь, ..., ...!
Он что, решил, что имеет дело с маргинальными урками? Сейчас закидает их оскорбухами, расписные не выдержат и ломанутся в драку с криком: «За пидора ответишь!»?!
Кретинизм ситуации выпустил на волю совершенно неуместный хихик. Нервный и коротенький, но Гизмо услышал.
Резко обернувшись, он тихо прошипел:
– Тебе смешно?
– Не то слово! – О, и голосовые связки отпустило, истерический ступор покинул меня, похоже, целиком и полностью. – И смешно, и радостно.
– А радуешься-то чему?
– Ненавижу крыс, особенно тех, что к человечинке приучены. Вот и аплодирую мысленно той зверюшке, что избавила мир от подобной твари.
– Ах, вот оно что! – оскалился псих. Хотя нет, глаза Кульчицкого снова прояснились, безумие накрывало его, судя по всему, только в момент пыток и издевательств. – Аплодируешь зверству?
– Вероятно, мне сейчас полагается запунцоветь от стыда? И всплакнуть вместе с тобой над тельцем бедняжки, намеревавшейся полакомиться моим сердцем?!
– А всплакнуть все же придется, – точеные ноздри красавчика плотоядно раздулись. – Кровавыми слезами рыдать по Анфисе будешь, ...!
Он метнулся к сумке, выхватил из нее скальпель и медленно, совершенно не обращая внимания на звериный вой, направился ко мне.
Вероятно, Кульчицкий решил, что хозяин пещеры ограничится нападением на крысу. А может, я маньяка разозлила больше, чем зверь. Потому что я изначально доставила парнишке массу неприятностей, о чем он вовремя вспомнил и снова занудил насчет выдачи сообщника.
Но мне почему-то уже не было страшно. То ли перегорела, то ли присутствие рядом недовольных вторжением зверей помогло, но я больше не боялась. Внутри закипела и понеслась пузырьками по венам веселая злость. И даже блеск остро отточенного скальпеля возле моего лица не вернул меня в адекват – я не нашла ничего оригинальнее, чем плевок в морду после очередного вопроса о сообщнике.
– С-сука, – брезгливо поморщился Кульчицкий, вытирая заплеванный глаз. – Ну что же, как говорится – око за око!
И скальпель стальным жалом рванулся к моему левому глазу.
Я инстинктивно отдернула голову и со всей дури треснулась затылком о камень стены.
– Не дергайся, ..., больнее будет! И... а-а-а-а!
Нет, он вовсе не звал унылого ослика из мульта о Винни-Пухе. Он орал от боли, выронив из руки скальпель и отчаянно пытаясь стряхнуть вцепившегося в его загривок...
Карпова?!
Да, на спине Кульчицкого висел, завывая и полосуя спину врага в кровавые лохмотья, мой кот! От ярости он увеличился почти вдвое, уши прижаты к голове, из оскаленной пасти рвется утробный вой – назвать его милым домашним котиком я бы сейчас не рискнула.
Да он, собственно, никогда и не был таким, не то что Кошамба.
Ошибочка.
Когда матерящийся Гизмо немного пришел в себя и сообразил, что атакован всего лишь котом, он наклонился и попытался поднять с пола скальпель. И у него почти получилось, вот уже ладонь накрыла смертельную сталь, сейчас он схватит ее и расправится с наглым хвостатым одни ударом...
Фиг вам. Боевой клич, бросок – и ладонь постигла участь крысы. Нет, ее не оторвали, но после общения с клыками и когтями огромной, рассвирепевшей мэйн-кунши пользоваться этой рукой Кульчицкому в ближайшее время вряд ли удастся.
Я не знаю, откуда здесь взялись Карпов и Кошамба. Но они пришли и сражались сейчас за меня не на жизнь, а на смерть.
Но они были всего лишь коты. А у Гизмо в сумке было много оружия, в том числе и пистолет...
ГЛАВА 46
Об этом, похоже, вспомнил и Кульчицкий. А может, боль и вид собственной, а не чужой крови ускорили мыслительный процесс красавчика, и он перестал визжать и размахивать руками, пытаясь дотянуться до висевшего на спине источника боли. К тому же источников было два – Кошамба с настойчивостью робота продолжала атаковать ноги маньяка.
Прошло не более трех минут с момента нападения моих защитников, а видом Сигизмунда Кульчицкого вполне можно было пугать добропорядочных обывателей, а особо нервным вообще лучше не смотреть – крови очень много.
Но и только. Большого урона коты здоровью психа нанести не могли – размеры клыков и когтей не те. Но боль, судя по визгу и захлебывающемуся мату, была адская.
И она, эта боль, в конце концов мобилизовала совершенно ошалевшего поначалу красавчика. Гизмо прекратил визжать, зашипел сдавленно и страшно, словно раздувшая капюшон королевская кобра, ловко увернулся от очередного броска Кошамбы и, гибко изогнувшись, схватил за шкирку Карпова:
– Ну все, ублюдок хвостатый, ты меня достал!
И в следующее мгновение мой отважный защитник с жутким хрустом врезался в стену пещеры. И остался лежать кучкой черного взъерошенного меха...
Кошамба взвыла на ультразвуке и попыталась занять место Карпушки на порванной в лохмотья спине Кульчицкого. Но тот не зря ходил в спортивный зал, и теперь, окончательно придя в себя, относительно легко справился и с этой когтистой проблемой – летящая в прыжке кошка была встречена мощным ударом ноги.
И пушистым мячом отлетела в сторону.
Но о стену, как Карпов, она не ударилась, и через секунду, прижав уши к голове и завывая, снова направилась к обидчику. Вот только шла кошка гораздо медленнее, волоча за собой заднюю лапу.
Гизмо ухмыльнулся и поднял с пола сумку:
– Я бы с удовольствием порезал вас, твари поганые, на меховые полоски, но увы – на развлечения времени нет. Одного не могу понять, – скрипел он, ковыряясь в недрах своей торбы, – какого ... вы устроили тут бойню? Даже если я и занял ваш дом, вряд ли обычные, пусть и одичавшие, коты стали бы вести себя столь неосторожно, они ведь знают, что против человека у них нет шансов. Или у вас тут где-то котята припрятаны? Так вроде не видно и не слышно. Погоди-ка, – Гизмо присмотрелся к ковыляющей кошке, – я же тебя знаю! Ты была любимицей моей мамаши, а потом исчезла куда-то вместе с дворовым ушлепком. Ох, и злилась тогда маман! Велела мне ротвейлера по следам пустить, и я пустил. И был абсолютно уверен, что с вами обоими покончено, мой Граф обычно доводит дело до конца, а уж если дело касается котов, которых он ненавидит, – тут вообще без вопросов. А вы, оказывается, в пещеры ушли. Вот и сидели бы себе тихонечко, пока я со своими делами не разобрался, и остались бы живы. А вы, как последние кретины, помешали мне, да еще и Анфису убили, ... хвостатые! И меня вон как изуродовали! А мне лететь сегодня! – Он проверил обойму в пистолете. – Но ничего, патронов у меня достаточно, тем более что на вас всего-то два и надо. А может, и одного достаточно, кот, похоже, хребет сломал.
Гизмо мстительно ухмыльнулся и направил пистолет на упорно ковылявшую к нему кошку.
– Кошамба, уходи! – закричала я, пытаясь хотя бы стуком связанных ног отогнать отважную дурочку. – Брысь отсюда! Беги, глупая! Ну пожалуйста!
– Кошамба? – приподнял брови Кульчицкий. – Так ты ее знаешь? И что, выходит, что эти твари напали на меня из-за тебя?! О...еть! Что собаки защищают хозяев – слышал, но чтобы коты?! Они же неблагодарные манерные у...ки, которые думают только о себе и своих нуждах!
– Надо же, как ты точно охарактеризовал самого себя!
Низкий, очень глубокий, но очень холодный голос звучал странно, словно со всех сторон. Невозможно было точно определить источник звука, казалось, разговаривает сама пещера.
У меня высыпали и с топотом заметались по телу, вздыбливая на пути все волоски, здоровенные мурашки, а Гизмо дернулся, словно от удара током, и едва не выронил пистолет.
Кошамба же повела себя более чем странно – она словно облегченно выдохнула, сразу уменьшившись почти вдвое, и поковыляла к неподвижно лежавшему Карпушке, жалобно мяукая.