Драма жизни Макса Вебера — страница 26 из 62

просто незаконнорожденного, а, можно сказать, вызывающе незаконнорожденного сына. Брак при этом (как и в дальнейшем, когда Отто Гросс остался позади) не был расторгнут. Супруги, конечно, не живут вместе; Эдгар покупает Эльзе и детям дом в пригороде Мюнхена недалеко от собственной загородной резиденции и ставит условие: для внешнего мира, общества брак существует, как и прежде. В случае публичного разрыва, формального развода он заберет детей себе. И это джентльменское соглашение соблюдалось сторонами так последовательно и строго, что вплоть до 60-х гг. предыдущего, ХХ в., то есть сорок с лишним лет после смерти Макса Вебера (1920) и Эдгара Яффе (1921), любовная жизнь Эльзы Яффе оставалась тайной для широкой публики и ученого сообщества.

Но и в более тесной буржуазной и профессорской среде откровенная связь замужней женщины и матери двоих детей с известным скандалистом, анархистом, наркоманом и поборником свободной любви, каким являлся Отто Гросс, конечно, не могла вызвать одобрение. А супруги Вебер как раз принадлежали к этой среде. Более того, Марианна, уже игравшая важную роль в женском движении, обрела определенный политический вес и становилась, выражаясь по-современному, спикером от имени всех женщин, ищущих достойное место в этом все еще мужском мире. Эльза, с этой точки зрения, мало того что дезертировала из рядов борцов за права женщин, но и вообще оказалась как бы этически неполноценным существом. В книге о Максе Вебере Марианна описывает констелляцию ценностей, характерную для этого времени, и косвенно ставит диагноз «моральной болезни» Эльзы. «Современные течения, – пишет она, – приходили извне к радушному берегу маленького города (Гейдельберга. – Л.И.) <…> Молодые люди вводят новый стиль жизни, не соответствующий условности. Началось развитие свободы в обществе, известной до сих пор только в кругах мюнхенских людей искусства (Семья Яффе в это время уже в Мюнхене. – Л.И.). Новые типы <…> поставили под вопрос „буржуазное“ мышление и образ жизни. Значимость общеобязательных норм действий ставилась под сомнения. Искали либо „индивидуальный закон“, либо отрицали всякий „закон“, чтобы предоставить действие <…> только чувству. Это нападение на традиционные ценности прежде всего ставило своей целью освободить окрыленный Эрос» (МВ, 313–314).

Марианна не ограничивается общей констатацией идейных течений эпохи, а старается зафиксировать свое место в этом потоке. «Чета Вебер обладает прочными убеждениями и считает себя ответственной за общую нравственность. Но они еще достаточно молоды, чтобы с живым интересом следить за борьбой молодежи» (Там же. С. 314). Это вроде бы попытка понять борьбу молодежи, признать за ней некоторую правоту и приспособить к ней традиционные ценности (или ее к традиционным ценностям), то есть приспособить и как-то привязать друг к другу холодный этический закон и жаркий Эрос. Это соединение происходит в браке. «Высокое счастье существования, даруемое Эросом», должно сопровождаться, пишет Марианна, как бы предостерегая увлеченную борьбой молодежь, «готовностью к серьезным задачам: общность жизни, ответственность супругов друг за друга и за детей» (Там же). Марианна будто бы описывает собственный, так и недостижимый для нее идеал любви и брака. Но она не остается на высоте примирения традиционной нравственности с новыми тенденциями, то есть морального закона с Эросом, а становится на сторону закона. «Кто к этому не стремится или отказывается от нее (этической нормы. – Л.И.), становится виноват, виноват перед конкретными людьми или перед идеей высшего порядка, которая стоит во главе всей социальной нравственности» (Там же). Дальше звучат уже тяжкие на манер Савонаролы обвинения в адрес тех, кто уклоняется от своего человеческого предназначения. «Тому, кто объявляет себя здесь свободным от долга, грозит опасность стать фривольным и брутальным <…> Тот, кто, будучи побежден, теряет ощущение этического различия, приближается к глубинам человеческой ничтожности, где для него гаснет свет путеводных звезд» (МВ, 315).

Для Марианны это вроде бы объективное рассмотрение моральных проблем современной жизни на самом деле есть как бы маскировка собственных глубочайших переживаний, где в центре всего стоит не абстрактный закон и не греческий крылатый Эрос, а образ Эльзы – неверной сотрудницы, близкой подруги и недостижимой идеальной возлюбленной. Эльза слишком много значит для Марианны, и с ее отдалением мир Марианны теряет надежность и определенность своего существования. Позднее она запишет в дневнике: «Сопереживание ее эротической судьбе и ее погружению в это новое „чувство жизни“ точно оказалось для меня опасным <…> Прежние пламенные идеалы: половая чистота, одухотворение женщины, ее возвышение в царство надличного – все это судьба и развитие Эльзы обратило в пепел» (R, 491). Но под этим пеплом, если воспользоваться выспренней метафорой Марианны, продолжал тлеть настоящий огонь. Через несколько лет, уже в 1911 г., Марианна писала: «Опять как всегда: если я ее не вижу, растет протест против ее дел, если она со мной, само ее присутствие поглощает меня настолько, что любая критика исчезает в ощущении чистоты и благородства ее души. Волшебство ее бытия непреодолимо» (R, 493).

А что сам Вебер? На него также существенно повлияли любовные эскапады его бывшей студентки. Но сначала нужно сказать несколько слов об их виновнике Отто Гроссе.

Отто Гросс

Родившийся в 1877 г., звезда европейской радикальной богемы и enfant terrible психоаналитического движения Отто Гросс был сыном одного из основателей современной криминалистики знаменитого австрийского ученого и криминалиста Ханса Гросса, который, будучи недовольным сомнительной карьерой и дурной славой кокаиниста-сына, даже упек его на некоторое время в сумасшедший дом, а потом пытался отнять у него сына (своего внука), что ему, несмотря на все его полицейские и судебные связи, не удалось. Макс Вебер принимал участие в судебной защите Отто Гросса в его тяжбе с отцом.

Эльза познакомилась с Отто в 1907 г. через его жену Фриду Шлофер, которая, как сказано в первой главе, была еще школьной подругой Эльзы и ее соседкой на студенческой скамье во Фрайбурге. Вскоре после знакомства Эльза стала любовницей Отто. Чуть позже также через Фриду Шлофер с Отто познакомилась другая Фрида – Уикли, урожденная фон Рихтхофен, родная сестра Эльзы, а в то время жена профессора Уикли из университета Ноттингема. Фрида Уикли тоже стала любовницей Отто. При этом, как точно следует из имеющихся писем и свидетельств, Фрида Шлофер, она же Фрида Гросс, не противилась, во всяком случае, открыто, любовным увлечениям своего мужа. Уже это краткое экспозе демонстрирует характер среды, которую создал вокруг себя Отто Гросс и которая преображала многих интеллектуальных и разнообразно одаренных женщин, пробуждая их чувственность и даря ощущение новой, другой, необыкновенной судьбы.

Сначала несколько слов о самом Отто Гроссе, как его описывает Мартин Грин, который, сочиняя в 60-е гг. XX в. книгу о сестрах фон Рихтхофен, беседовал со всеми героинями этого повествования – Эльзой Яффе, Фридой Уикли и Фридой Гросс. Дальше по возможности близко к словам самого Мартина Грина. Отто был исключительно одарен с самого детства, по словам Эльзы Яффе, отец воспитывал его как принца. Он обучался в школе, а также с частными учителями и рос умным и индивидуалистичным для своего возраста. Отвергал мясо и алкоголь, но рано пристрастился к кокаину и опиуму. Был красив и атлетически сложен, многие замечали его пружинистый, скачущий шаг, хотя по причине каких-то анатомических нарушений был признан не годным к воинской службе. В студенчестве Отто был спокойным, прилежным, разборчивым в друзьях, не компанейским, избегал вина и женщин. Но это не означало гомосексуальных склонностей. Его любимыми предметами были ботаника и биология. В общем, до определенного возраста Отто Гросс был, что называется, ботаник, как в прямом, так и в переносном смысле. Он прекрасно говорил, хотя еще лучше слушал, был мягким и располагающим к себе юношей. После университета стал судовым врачом и часто ходил в Южную Америку. Фрау Яффе, пишет Мартин Грин, вспоминала в 1971 г. его рассказ, как он стоял на берегу в Пунта-Аренас, глядел в бесконечную тихоокеанскую даль и чувствовал себя на самом краю цивилизации. Отто продолжил свои ботанические исследования в Патагонии, но перед 1900 г. неожиданно оставил их в пользу психоанализа, что означало вообще поворот интересов в сторону культурного и политического развития, где главным стал анархизм. Высокий, стройный, светловолосый и голубоглазый в свои сорок он выглядел по-мальчишески. Лицо и манеры выражали открытость и благородство. Его профиль, как о том писал не один автор, напоминал хищную птицу, фантастического ястреба, ибо у него был большой крючковатый нос и отступающий назад подбородок. Но и черты, и цвета были мягкими и напоминали о фарфоровых статуэтках. Многие из знавших его говорили о мягкой серьезности взгляда, который он останавливал на лице собеседника, читая его с совершенным уважением и услужливостью (MG, 62).

Гремучая смесь, составленная из таких компонентов, как кокаин, революция и свободная любовь, не могла не привести к взрыву. По просьбе Ханса Гросса германские власти депортировали его сына в Австрию, где отец поместил его в психиатрическую больницу.

В материалах обследований содержится самохарактеристика больного:

Мои отношения хорошо известны в Германии и Швейцарии, мой круг друзей состоит из анархистов, и я верю в анархию. Мой опыт психоаналитика подсказывает мне, что существующая семейная модель ошибочна. Фактически семейная власть как источник власти вообще должна измениться. Мы все являемся жертвами внушения, известного как образование. Я верю в природные законы и их связь с естественной сексуальностью и в то, что эта естественная сексуальность отличается от той, что навязана нам <…> Сексуальность моих родителей вызывала во мне отвращение. Когда мне было около пяти лет, я обычно думал, что это похоже на убийство цыплят, и думал, что это насилие