Это, конечно, очень поверхностно, что я писал об Эдгаре Яффе и твоей повседневной судьбе. Да, именно это: повседневность и ее демоны – наш злейший соблазн и враг. Я это знаю… Я понимаю, через что должна была ежедневно проходить твоя святая и нежная душа. Я попытаюсь однажды, если, конечно, мне будет это позволено, показать тебе глубину моего сопереживания <…> А сейчас я просто скажу: ты хорошо и с достоинством вела борьбу. Ты и дети! – вы не должны быть отделены от мужа. Это ясно. Он должен хоть как-то считаться им отцом. Ты этого добилась в том объеме, какого требуют современные установления. Опасность в том, что этот, конечно, не совсем никчемный, но слабый человек желает быть – в этом отношении – бо́льшим, чем ему дано быть <…> Достаточно! Я даже не знаю, расположена ли ты об этом со мной разговаривать. Но если я могу быть тебе полезным и помогать все равно какими средствами – моральными или аморальными, милосердными или насильственными, все равно какими – это Ты, кому я буду служить, знай это <…> Ты, сильная и радостно любимая госпожа моего – ну да, временами не прирученного – сердца (MWG II/10, 370–371).
Это довольно большое письмо, и здесь я даю его отрывками, так сказать, пунктиром. Почему оно важно? Потому что именно здесь можно видеть, как под воздействием любимой женщины умудренный и теперь уже (после годов с Миной Тоблер) мужественный и уверенный в себе Макс Вебер безоговорочно и даже радостно принимает выстроенную Эльзой картину мира и единственно возможный в этой картине стиль любовной связи. Главное в этой картине – мотивы участников. Мотивы Макса Вебера – безоговорочно любить и безоговорочно подчиняться. В таком случае решающими становятся мотивы Эльзы. Любовь к Максу здесь вне сомнения, никакая не платоническая любовь, а вполне телесная сексуальная связь. Но как должны любовники «сексуально связываться»? Это всегда главный вопрос. Должны они образовать новую семью? Должны они жить вместе в незаконном сожительстве, как Эльза живет с Альфредом? Напомню: Альфред ведь никуда не девался, Эльза по-прежнему его подруга, спутница жизни, он, судя по всему, совсем не в курсе нового романа, так же как не в курсе пренебрегаемый муж – Эдгар. Что же им остается? Встречаться для любовных соитий в потаенных местах, в какой-нибудь, например, мансардной каморке или вообще в отелях? Первые два варианта сразу отпадают. Любовники не могут жить вместе ни в брачном, ни во внебрачном союзе. Из приведенного выше письма видно, почему это не может сделать Эльза – из-за необходимости сохранять видимость брака с Эдгаром (детям нужен отец). Из-за этого даже ее сожительство с Альфредом не является в полной мере сожительством, поскольку они живут всегда в разных квартирах, а зачастую и в разных городах. Ну а относительно Марианны высказывается сам Вебер в том же самом письме. «Ты знаешь, – говорит он Эльзе, – какова Марианна и как она умеет справляться с повседневностью. Невообразима моя благодарность ей в этом смысле, ибо без нее с какой-нибудь другой женщиной в такой же ситуации я бы (к сожалению) с этой ситуацией не справился» (Ibid.). (Я оставляю без внимания, что в этой последней цитате подразумевается не та повседневность, с которой приходилось бороться Эльзе; но для наших целей это не имеет значения.) Ну а если первые два варианта (брак и внебрачное сожительство) отпадают, остается только тайная связь и редкие встречи с жаркими объятиями в отелях или (иногда) в чужих квартирах. Были, наверное, еще встречи в доме Эльзы под Мюнхеном, но они были возможны, когда Марианна была в отъезде и Макс мог не ночевать дома. А просыпаться вместе они могли только в отелях. Нужно только себе представить, что любовница – замужняя женщина 45 лет, мать четверых детей, жена крупного коммерсанта и министра, а любовник– знаменитый мюнхенский профессор 56 лет. Это была в полном смысле слова тайная связь, стиль которой был продиктован Эльзой. Мотивы ее вроде бы понятны, но если вспомнить, что после того, как в 1920 г. умер Макс Вебер, а в 1921 г. – Эдгар Яффе и причина избегания совместной жизни с Альфредом вроде бы исчезла, Эльза все равно настояла на «апартеиде» – они вроде бы были вместе, но по-прежнему жили раздельно, в разных квартирах, пусть и на одной лестничной клетке. Можно пошутить, что они общались главным образом по переписке, потому что количество писем между ними, особенно писем Альфреда Эльзе, сохранившихся в разных архивах, достигает нескольких тысяч. Так или иначе связь Эльзы и Макса была организована, как явствует из цитированного выше письма, Эльзой и «под Эльзу».
Любовный контракт
Макс против этого не возражал и не мог возражать, о чем свидетельствует заключенный им с Эльзой полусерьезный договор, пункты которого сформулированы в письме, датированном 14 января 1919 г.
Любимая,
сначала грамота о ратификации этого недавно навязанного мне Вами «насильственного мира»*. § 1. Я обязан молчать (я не располагаю уже – насколько знаю – ни строчкой Вашей руки**); на взаимность в этом отношении я не должен претендовать (все, что Ты делаешь, я не могу осуждать – это всегда благо***). § 2. Я обязан информировать о других искушениях или прегрешениях****. Взаимная обязанность не предписывается. § 3. Я должен быть добр только к Вам (здесь прошу нижайше о великодушии в отношении Юдифи*****, т. е. в отношении того, что я ей еще должен дать). Взаимная обязанность подчеркнуто исключается. § 4. Как добр я должен быть по отношению к Вам, определяете только Вы. Если Вы потом отзываете свое решение, я считаюсь заслужившим немилость (MWG II/10, 391).
Для лучшего понимания договора нужны некоторые пояснения. Прежде всего (*) о насильственном мире, навязанном Эльзой. Недавно кончилась война и был заключен насильственный несправедливый, по мнению немецкой стороны, Версальский мир; в Версаль в составе экспертной группы ездил и Макс Вебер (с. 327), именно поэтому его договор с Эльзой обрел такую причудливую форму. Кроме того, это и косвенная оценка самого договора и отношений его сторон. Когда Вебер пишет: «…я не располагаю ни строчкой Вашей руки» (**), это подтверждает исполнение требования Эльзы уничтожать ее письма и записки. Фраза в скобках «все, что Ты делаешь, я не могу осуждать – это всегда благо» (***) подразумевает больше, чем в ней прямо сказано. Надо обратить внимание на выделенное самим Вебером Ты, хотя в самом письме и даже в тексте договора он обращается к Эльзе на Вы. Это неожиданное Ты объясняется тем, что в скобках здесь парафраз первой строки известного пиетистского гимна Was Gott tut, das ist wohlgetan! Переводится это обычно так: «Что Бог делает, все – благо». А у Вебера здесь обращенное к Эльзе Was Du thust ist… wohlgethan. На месте Бога здесь у Вебера – Эльза. А к Богу не обращаются на Вы, особенно у протестантов. И эта косвенная цитата должна сказать умной Эльзе, а также говорит тем, кто читает сейчас это письмо, очень многое относительно сущности любовного контракта, потому что далее в гимне следуют такие слова:
Was Gott tut, das ist wohlgetan
Dabei will ich verbleiben,
Es mag mich auf die rauhe Bahn
Not, Tod und Elend treiben,
So wird Gott mich
Ganz väterlich
In seinen Armen halten:
Drum lass ich ihn nur walten.
Что Бог делает, все – благо.
Я пребываю в этой уверенности,
укрепляющей меня на трудном пути
сквозь нужды, бедствия и смерть.
И Бог меня отечески
держит в своих руках:
и только Им я хочу быть водим.
(Текст и перевод здесь по сайту, где собраны тексты кантат Баха. Этот стих из кантаты «На 3-е Воскресенье по Пасхе»[47].)
Далее (****) – об обязанности сообщать. В тексте договора стоит Anzeigepflicht. В этом случае требование сообщать – не продукт договоренности частных лиц, а правовая категория, предписывающая гражданину информировать власти об определенных событиях или явлениях; нарушение этой обязанности подлежит преследованию по административному праву. И наконец (*****), о Юдифи. Так звали героиню романа Готфрида Келлера «Зеленый Генрих», сходство с которой Макс Вебер увидел в Мине Тоблер еще в начале их любовной связи и с тех пор часто называл Мину Юдифь. Легко видеть, что этот договор, грамотой о ратификации которого должно выступать приводимое письмо, имеет весьма односторонний характер: все обязанности налагаются на Макса Вебера, причем многие весьма нелегкие, например обязательство молчать, которое Веберу, прирожденному златоусту и краснобаю, выполнить было нелегко. В то же время противоположной стороне, то есть Эльзе, не предписывалось никаких обязанностей, ей принадлежали только права, пользование которыми она к тому же могла регулировать по своей воле.
Но это знаменитое письмо от 14 января 1919 г. не исчерпывается ратификационной грамотой. За ней следует еще один абзац. Итак, пишет Вебер, завершив изложение параграфов договора, «результат примерно таков: в „Айвенго“ есть некий пастух с железным кольцом на шее, на котором выгравировано „этот пастух принадлежит Седрику – вождю саксов“. Ну а я ношу невидимый ошейник с надписью, гласящей: „этот ткач льна является собственностью высокородной Эльзы фон Рихтхофен“. Это на случай, если некто начнет перед дикой гордой дочерью рыцаря-грабителя разыгрывать роль „глубокоуважаемого профессора“ <…> И чем надменнее ты будешь удерживать меня этим ошейником, тем крепче он будет становиться – да и что за глупостью было бы предать тебя (Ты это знаешь!) – и тем радостней мне будет его носить» (MWG II/10, 391–392). Эта и многие другие фразы из писем Вебера Эльзе Яффе дали некоторым комментаторам, в основном психологам и журналистам, основание говорить о