Ситуация с Отто Нейратом была несколько иной. Молодой философ и экономист (ему, как и Толлеру, 26 лет) был директором мюнхенского Центрального экономического управления, своего рода баварского Госплана, занимавшегося исполнением планов «социализации», то есть, говоря более привычным для нас языком, обобществления экономики. «Комиссаром социализации» попросту и правильно называет его Марианна (МВ, 542). Когда Нейрат был отдан под суд, Макс Вебер, который, естественно, был принципиально не согласен с его социалистической концепцией «управляемой экономики» (ХИО, 1, 157–158), вынужден был свидетельствовать в его защиту, по сути, подтверждать его политическую благонадежность. Поскольку за Нейрата заступилось правительство Австрии, дело обошлось депортацией.
У Вебера, как мы видим, не получилось быть выше «мелочной жизни», чтобы наслаждаться красотой и благородством «этой земли» в лице Эльзы Яффе. Иногда, кажется, он не совсем точно оценивал то, что вокруг него происходит. Он ведь искренне заступался перед судом за Толлера, Нейрата и др. Для него они были не людьми, которые проливали чужую кровь по причине своих политических убеждений, а благородными оппонентами в вечной и никогда не прекращающейся философской, политической, экономической, эстетической и этической дискуссии. А оппонентов нельзя наказывать, им нужно доказывать, их нужно переубеждать. Это разные планы реальности; Вебер живет в одном плане, а его подзащитные и судебные власти – в другом. Вебер оперирует аргументами, а другие – пулями и тюрьмой. Поэтому он защищает людей, с которыми не согласен и которые своими убеждениями угрожают его существованию. Реальность же выглядит тревожно, и самочувствие у него тоже тревожное. Из его письма Марианне: «Город выглядит еще по-военному, углубляют траншеи, укрепляют проволочные заграждения и т. д., вероятно, потому, что правительство хочет опять переселиться сюда. Все время идут аресты, в Ансбахе у Штарнбергского озера вчера нашли целое большевистское гнездо с корреспонденцией и русскими деньгами. Я еще слишком устал и равнодушен, чтобы полностью быть выше этих вещей. Но все войдет в норму и будет лучше, чем мы ожидаем. Только теперь все выглядит ужасно <…> Это письмо немного усталое из-за ужасного политического положения и наступившего изнеможения» (МВ, 542).
Макрополитика
Макс Вебер в мюнхенский период неоднократно заявлял об отказе от политики. Возможно, потому, что масштаб мюнхенской республики, наверное, казался ему несколько мелковатым, его интересовала макрополитика, от участия в которой он никогда не уставал. Так, в начале 1919 г. он не отказался от участия в качестве ученого эксперта в германской делегации на мирных переговорах в Версале. Это участие не принесло ему славы. Вообще роль Макса Вебера, а также таких всемирно известных ученых, как военный историк Ханс Дельбрюк, юрист Альбрехт Мендельсон-Бартольди и политик граф де Монжелá, включенных в делегацию, оказалась крайне двусмысленной. Марианна в своих мемуарах утверждает, что Вебер не желал ехать в Версаль, чтобы присутствовать там при всемирном унижении Германии, но только ничтожная надежда на справедливость подвигла его к участию. Подписи профессоров требовались для подкрепления позиции Германии по «вопросу о вине», то есть о том, кто виноват в развязывании войны. Немецкие политики, так же как немецкие профессора, в частности Макс Вебер, считали, что Германия не должна нести вину за развязывание войны. Немецкий меморандум по этому вопросу официально назывался «Белая книга (об ответственности виновников войны)». «В очень объективно изложенных данных делается попытка пункт за пунктом отклонить утверждения противной стороны – ничего не скрыто. Поведение Австрии предстает в неблагоприятном свете: ее краткосрочный ультиматум Сербии, ее отклонение попытки посредничества Англии, ее отказ от всякого обмена мнениями с Петербургом определены как серьезные ошибки. Но главная ответственность падает на империалистическую политику России, целью которой являются панславизм, развал Австро-Венгрии, распространение своего влияния на Балканах, завоевание турецких проливов <…> Только как в оборонительную войну против царизма вступил немецкий народ единодушно и решительно в борьбу 1914 года» (МВ, 538). Так рассказывает о ситуации Марианна со слов самого Макса. Позиция довольно разумная. Австро-Венгрии уже не существует, ее можно обвинять в чем угодно. Ну а Российской империи, которая в случае правильного (а в глазах Германии – худшего) развития событий должна была бы сидеть за столом победителей, тоже уже нет, и в интересах Германии сделать ее виноватой во всем, тем более что латентная предпосылка о виновности России связывает издавна и победителей, и побежденных в этой (и в следующей!) мировой войне. Не случайно Дельбрюк уверенно заявлял, что поджигателем войны была Россия, а у Франции и Англии не было никаких оснований воевать против Германии как державы, «защищающей Европу и Азию от доминирования московитства»[50]. Но пояснения и доказательства ничего не изменили в позиции Антанты. В ответе Высшего совета война вновь определяется с театральным пафосом как «величайшее преступление перед человечностью», «которое когда-либо сознательно совершала считающая себя цивилизованной нация» (имеется в виду Германия. – Л.И.). Немецкие предложения отклоняются. Вебер ездил в Версаль зря. Но не только Марианна 100 лет назад, но и большинство сегодняшних ученых, в частности профессор Кеслер, считают, что немецкая дипломатия, прежде всего министр иностранных дел Брокдорф-Ранцау, просто использовали Вебера и других профессоров для того, чтобы подкрепить их авторитетом свои шаткие позиции на переговорах. Но это ведь не меняет того факта, что позиции профессоров не отличались в общем и целом от позиции МИДа Германии[51]. Более того, позиции, по крайней мере, профессора Вебера на самом деле выглядели гораздо однозначнее и радикальнее, чем политкорректные формулировки «Белой книги» и профессорских дополнений к ней. В письме от 18 ноября 1918 г. к коллеге, классическому филологу Отто Курциусу Вебер формулирует суть дела достаточно откровенно:
…самодисциплина истинности заставляет нас сказать: с мировой политической ролью Германии покончено; англосаксонское господство в мире – ah c’est nous qui l’avons faite (мы сделали это сами (фр.) – Л.И.), как сказал Тьер Бисмарку о нашем единстве, является фактом. Этот факт очень огорчителен, но значительно худшее – русский кнут! – мы предотвратили. Эта слава остается с нами. Мировое господство Америки было также неизбежно, как господство Рима в античности после Пунической войны. Будем надеяться, что так и останется и что это господство не будет разделено с Россией. Это является для меня целью нашей будущей мировой политики, ибо угроза России устранена лишь на данный момент не навсегда (MWG II/10, 319–320).
Обращаю внимание: это написано поздней осенью 1918 г., Российской империи уже нет, Россия полтора года как республика, но это нисколько не меняет точку зрения Вебера относительно того, кто главный враг Германии и вообще цивилизованного мира. Отечественные комментаторы обычно воспринимают отношение Вебера к России как относительно мягкое и моментами даже доброжелательное, как к стране, несколько заблудившейся, но имеющей шанс выйти на верную дорогу либеральной демократии. Точно так же часто заблуждаются в оценке Вебера как германского патриота и национально ориентированного либерала. В официальных документах германского правительства, так же как в докладной записке экспертной группы, Германия была жертвой войны, которой в противоположность России (Балканы и проливы) абсолютно чужды империалистические устремления. И уж, конечно, нельзя было считать империалистом либерального демократа Вебера. Да и сам он после войны ярко высказывался против империализма. «Есть только один критерий подлинно демократического и неимпериалистического настроения. Подлинный демократ тот, кто не лезет в чужие дела и готов установить демократический порядок в собственной стране»[52]. Но до войны у него встречались совсем иные высказывания. В период обострения так называемой дискуссии о флоте, когда напрямую ставился вопрос о необходимости для Германии территориальных приобретений, Макс Вебер писал: «Только полнейшая политическая беззаботность и наивный оптимизм мешают понять, что неизбежное стремление к торгово-политической экспансии всех граждански организованных культурных народов после переходного периода мирной конкуренции теперь очевидно достигло такого положения, когда только сила будет определять степень участия стран в экономическом овладении территориями и тем самым возможность получения богатств для их населения» (курсив мой. – Л.И.) (MWG I/4–2, 671).
Вообще политические позиции Вебера всегда трудно характеризовать однозначно. Его враждебное отношение к политике кайзера Вильгельма II не делало его антимонархистом, его патриотическая позиция в вопросе о виновности в войне не делала его англофобом или американофобом. Разумеется, поражение в войне и отречение кайзера обусловили резкий сдвиг в его установках: антиимпериализм и республиканство стали обязательными, поскольку Германии пришлось смириться с поражением и новым установившимся status quo. Разрешить противоречия и выбрать позицию, примиряющую с новым положением дел в мире, помогла, как всегда, Россия в роли козла отпущения и символа мирового зла. Приведенная выше веберовская характеристика в письме Курциусу нового положения дел в мире после Первой мировой войны оказалась фактически не только точной, но в определенном смысле даже провидческой. Это частное письмо, свободное от политкорректных оговорок и экивоков, заставляет отдать должное профессору Веберу, предвосхитившему состояние мира и политику Запада более чем на сто лет вперед. Если вчитаться внимательно, легко увидеть, что его определения могут быть применены даже к ситуации после Второй мировой войны. Фактически это краткое описание динамики мирового процесса (мировое господство Америки и сдерживание СССР и России) на весь ХХ в. Лишь в последние десятилетия в результате крушения Советского Союза, ослабления США и появления новых игроков ситуация начала меняться.