Прыжок – и обезьяна уже ухватилась за ветку.
Наверху заверещал партнер обезьяны.
И обезьяна уже услужливо вновь погружена в шерсть партнера.
Живой сожитель, конечно, еще привлекательней, чем просто подвижный предмет.
Забыты ветка, бумажка, морковка.
…Разница между мной и алма-атинской обезьяной только в одном.
Я так же прыгаю от предмета к предмету, как только в памяти подвернется новый.
Но, в отличие от обезьянки, я все же иногда возвращаюсь обратно, к первоначальному.
Ход сюжета в этих записках я посвящаю безыменной сестре моей – о безьяне из алма-атинского зоосада…[54]
Идея фрагментарности как веберовского наследия, так и его мышления давно уже не кажется актуальной. Издание полного собрания его сочинений, речей и писем показало, что, несмотря на разнообразие его интересов и устремлений, практически во всем, что он делал, более или менее ясно проявляется центральный пункт притяжения, как полюс магнита, – объяснение происхождения современного капитализма, а значит, объяснение как хода истории человечества, так и всей нашей современной жизни. Я обозначил это термином «сверидея» (с. 224). И Вебер мог бы повторить слова Эйзенштейна, что куда бы он ни устремлялся мыслью, в отличие от обезьянки, он «иногда» (Эйзенштейн) или практически всегда (Вебер) возвращался к первоначальному предмету.
Вторая исключительно сильная черта, обнаруженная Ясперсом у Макса Вебера, – это экзистенциальныйхарактер его философии. Вообще-то Вебер не философ, и сам Ясперс пишет, что единственное, что интересовало Вебера в философии, – это логика. Философской системы он не создавал и не хотел. Но «латентная» философия, совокупность установок, определявших личностное отношение к жизни и миру, его экзистенция делает его уникальным философом, не похожим ни на кого в мире. «Его философская экзистенция – нечто большее, чем мы способны постигнуть в данный момент. Мы должны сначала научиться видеть, сначала обрести смысл этой экзистенции. И здесь я делаю слабую попытку сказать о ней» (МВИ, 553). «В Максе Вебере мы видели воплощение экзистенциального философа. Люди обычно заняты, в сущности, лишь своей личной судьбой, в его же великой душе действовала судьба времени» (Там же. С. 555). Затем Ясперс пытается объяснить смысл веберовской экзистенции через его фрагментарность.
Макс Вебер – сторонник фрагментарности, но в ней он исходит из сознания тотальности и из абсолютного, которое не может быть выражено иным способом. Человек, конечное существо, способен сделать предметом своего воления лишь единичное – целое и абсолютное ему не дано непосредственно, он может узнать о нем лишь косвенно с помощью ясного различения, чистого постижения особенного. Если он действует при этом с совершенно иррациональной совестью, с энтузиазмом, который видит в отдельном всю сущность, то философская экзистенция, которая сама никогда не может быть целью его воли, становится в нем зримой для других, всегда незавершенной, всегда во взволнованном движении, свидетельствами которого служат оставленные им великие фрагменты. Абсолютное, безусловное экзистенциально присутствовало в нем с необычайной силой, но не как предмет, формула, содержание, а как проявляющее себя лишь в конкретном действии, во временной ситуации и в ограниченном, подчеркнуто специальном познании. Можно сказать, целое было для него в конечном, и конечное, казалось, обретало, таким образом, бесконечное содержание (Там же. С. 558–559).
Это очень красивый образ, но проблема в том, что такая характеристика веберовской экзистенции требует признания сначала его фрагментарности как экзистенциальной характеристики, что нельзя считать безусловно доказанным, а нужно скорее считать сомнительным и нельзя также пройти мимо того факта, что, наверное, каждый философ, исследующий даже частный вопрос, имеет в качестве неформулируемой предпосылки своего творчества представление о безусловном и абсолютном, как, например, самое общее представление о материальном мире. Но, несмотря на эти и огромное множество других критических суждений, высказанных против речи Ясперса, а также против ее сильно расширенного варианта – к ниги Ясперса о Вебере[55], это принципиально важные и по большому счету правильные суждения. Макс Вебер – не системотворец и не отвлеченный философ, а живой человек в гуще окружающей его жизни, смысл которой он старается постичь доступными ему научными и ненаучными средствами (это если попытаться перевести рассуждения Ясперса на язык повседневности).
Еще две очень важные и крайне распространенные в восприятии публики черты образа Вебера, которые сложились не в последнюю очередь под влиянием Ясперса, – аскеза и героизм или вместе – героическая аскеза. До некоторой степени это распространение на автора или придание автору черт описываемых им персонажей. Вебер, конечно, не романист, но персонажи его штудий – пуританин, лютеранин, капиталист, харизматик, бюрократ и т. д. – так ярко смотрят со страниц, что можно предположить, что их чувства ему самому довелось пережить. Флобер ведь говорил: «Мадам Бовари – это я»; почему бы не сказать, что «пуританин – это он, Вебер», а его юношеский аскетизм вкупе с двусмысленным браком будут этому только подтверждением. При этом у пуритан аскетизм был угоден Богу, а потому служил залогом спасения души, Вебер же был неверующим, и награда за гробом ему не светила, поэтому его аскетизм был лишен телеологии, не рассчитан на счастье, на выгоду, на вознаграждение, был важен сам по себе и в этом смысле был героическим или, если с некоторыми оговорками примкнуть к Ясперсу, экзистенциальным аскетизмом. Героический аскетизм в жизни и познании – это в некотором смысле бренд Макса Вебера на протяжении многих десятилетий его посмертной славы. Этот бренд не пропагандировался им самим при жизни (а если пропагандировался, то очень косвенно), потому что если человек провозглашает важность определенных принципов, то это, строго говоря, не означает, что он сам, безусловно, им следует или что все остальные должны им следовать. Вебер был человеком достаточно терпимым, если должное или недолжное поведение партнера (в нашем случае партнерши, то есть Эльзы) не затрагивало напрямую его любовных чувств. Он вообще выработал для себя очень удобную и логически безукоризненную концепцию внеэтических сфер жизни, к которым принадлежат искусство и эротика (с. 260). В рамках эротики то, что происходит с людьми, должно рассматриваться как иррациональное влечение, как судьба, и в этом случае не работают этические категории; это по ту сторону добра и зла, этим влечениям можно следовать или не следовать, подчиняться или сопротивляться судьбе, нельзя только выдумывать мораль или право, которыми можно объяснить свое поведение как этически или юридически правильное (с. 193). И после того, как мы прочли книжку о жизненной драме Макса Вебера, которую смело можно отождествить с его любовной драмой, мы видим, что он сам следовал своей теории, и тогда возникают обоснованные сомнения как в его аскетизме, так и в его героизме при реализации высоких принципов, предполагаемых аскетической моралью. То есть ни тем, ни другим, ни аскетизмом, ни героизмом Макс Вебер в своей жизни не отличался. Впрочем, он ни к тому, ни к другому и не призывал.
Надо сказать, что этот веберовский бренд (героический аскетизм) был очень силен и авторитетен. Как-то так получилось, что, несмотря на то что выдающиеся личности всегда в центре внимания современников и публика любит компромат в широком смысле слова, романтическая сторона жизни Макса Вебера не вошла в поле зрения как современников, так и преемников. Правда, это объясняется не только и не столько «гигиеническими» правилами самого Вебера в области связей с общественностью, сколько жесткими требованиями Эльзы Яффе, которой следовало бы работать не фабричным инспектором, а специалистом по разработке легенды и обеспечению секретности в спецслужбах. Ей удавалось без особых усилий в течение десятилетий изображать брак с Эдгаром и держать в тайне любовную связь с Альфредом и Максом. Тем сильнее был взрыв возмущения и негодования, когда тайны стали выплывать наружу. И это было не потому, что Макс Вебер оказался не героем аскезы, а гедонистом, не чуждым земных наслаждений и вовсе не стражем морали. Возмущение и негодование появились потому, что на этом якобы аскетичном Вебере зиждились собственные моральные и даже теоретические доктрины и концепции многих влиятельных теоретиков, историков и учителей морали. К Ясперсу это относится в полной мере – для него Вебер был важен не только как ученый, но и как мерило правильности его, Ясперса, собственной позиции как человека и философа. Поэтому Ясперс выступал как хранитель и защитник не только теоретического, но в первую очередь морально-этического наследия Вебера.
Поскольку Вебер в трактовке Ясперса (прямо в его книге о Вебере, а также косвенно, например, в работе о типах мировоззрений) трактовался скорее как представитель бренда «героический (экзистенциальный) аскетизм», крушение кумира было воспринято Ясперсом более чем болезненно. Радкау сообщает, что в феврале 1963 г. Эдуард Баумгартен, который к тому времени занял позицию общепризнанного (после смерти Марианны, которая всецело ему доверяла) хранителя наследия Вебера и выразителя его истинных взглядов, рискнул – именно рискнул, поскольку понимал, какие тяжелые последствия для восьмидесятилетнего Ясперса может иметь это открытие, – передать ему копии нескольких любовных писем Макса (R, 854). Сказать, что Ясперс был потрясен – это ничего не сказать. С этим новым образом Вебера рухнула его картина мира. «Предательство!» – такова была первая реакция старого философа и моралиста на шокирующую новость. «Макс Вебер совершил предательство по отношению к Марианне, к самому себе, ко всем нам, знающим его образ», – цитирует его фразу известный философ Дитер Хайнрих (R, 856). Впоследствии и Баумгартен, и Эльза Яффе ознакомили Ясперса с другими письмами и другими подробностями любовной драмы Вебера, и его