менем. Бродяга купил рубины по цене одеяла, а позже спустил их все, устроив себе недельную пьянку в грязном кабаке прибрежного городка. Но он немного разбирался в таких вещах и утверждал, что камни несомненно были настоящими и ценными; и он естественным образом заключил, что где-то к северу от озера, скрытого в огромных холмах, находится еще один водоем, на галечных пляжах которого удачливого первооткрывателя может ждать целое состояние.
Итак, словно в жизни им оставалась всего одна дорога, они прибыли в Пьента Аренас, где бродяга купил рубины, а оттуда бесстрашно отправились в сердце огромного хребта, возвышавшегося над этим последним форпостом почти одичавшего человечества.
Их одиссея могла бы показаться достойной эпоса современного Гомера; но для них это была самая обыденная работа. Через страшные, практически непроходимые перевалы; через взметнувшиеся в небо, окутанные облаками вершины; пересекая ужасающие каньоны; вдоль пенящихся ручьев, чьи бурные воды исчезали в завесах тумана, скрывавших теряющиеся во мраке глубины — двое мужчин шли вперед и вперед, шаг за шагом прокладывая себе путь на север. Они осматривали ручей за ручьем, не находя ни следа сокровищ, что могли бы вознаградить и вдохновить их; тем не менее, каждая неудача только означала, что можно забыть еще об одном ручье, и лишь сужала пространство, которое еще предстояло преодолеть, прежде чем последний поток приведет их к источнику сокровищ.
Затем они набрели на это огромное плато, лежавшее на несколько тысяч футов ниже ставших для них привычными пятнадцати тысяч; спустившись к нему, они различили в дымке еще одну отдаленную гряду высоких пиков, и Элкинс прикинул, что до них было около пятидесяти миль. Тяга к неведомому, соблазн богатства, дух истинных приключений — все манило их к этой гряде и неудержимо гнало вперед.
Плато, несомненно, было ареной гигантских конвульсий земной коры: глубокие трещины и пропасти извивались и перекрещивались во всех направлениях; повсюду виднелись скалы и отвесные утесы совершенно чуждой природы; миллионы огромных валунов в изобилии усеивали всю поверхность плато.
Такие знатоки горных пород, как Элкинс и Хейнс, конечно, не могли не отметить, что стекловидная глазированная поверхность каньонов, скал и множества валунов была свидетельством огненного дыхания прошлых эпох, которое выжгло твердый камень, как упаковочную бумагу; но поскольку рубины, как и большинство других драгоценных камней, рождаются в муках немыслимого жара, двое искатетелей приключений, несмотря на тяготы и лишения, что повлек за собой переход через плато, стойко переносили трудности и даже смотрели на окружающее запустение с некоторой благосклонностью.
И все же за четыре дня почти невероятных усилий они не преодолели и половины пути; глядя с высокого обрыва, они пришли к выводу, что плато было значительно шире, чем они предполагали вначале. На четвертый день, незадолго до заката, они достигли края колоссальной бездны — никакое другое слово не помогло бы составить точное представление об огромной глубине и отвесных стенах, окружавших эту огромную впадину.
Внезапно каньон, по которому они шли, оборвался в громадную полость пустого пространства и, приблизившись к краю этого небытия и заглянув за него, они в безмолвном изумлении увидели совершенно иной мир. В сотнях футов внизу, густые леса вал за валом покрывали волнистое дно гигантской впадины, противоположная стена которой была так далека, что даже с высоты выглядела как узкая темная лента, чьи невидимые концы терялись в дымке. Прямо под ними лежала серебристо-голубая гладь небольшого озера, а другие поблескивающие пятна вдалеке, похоже, указывали на то, что через котловину протекал по диагонали полноводный поток, расширяясь озерцами; его длину можно было определить только по зубчатым вершинам окружающего хребта.
Это было нечто чудесное, как мираж, необъятное, как райское наслаждение, — особенно для людей, которые провели несколько дней в обстановке полнейшего запустения и бесплодия и за последние сутки едва промочили пересохшее горло.
И все же Элкинс, прирожденный ученый, обладавший к тому же изрядными познаниями в геологии, тотчас проницательно уставился на хмурые стены с отчетливо выступающими контрфорсами; неосознанно бормоча себе под нос, он, вероятно, очень точно подытожил суть дела:
— Огромный разлом в пласте — сильный толчок — и все рушится вниз сплошной массой — а раскаленная лава внизу уходит в стороны и немного приподнимает холмы.
Хейнс, не обращавший внимания ни на что, кроме воды, прервал его размышления, и они стали обсуждать, как добраться до этой воды. Еще раз рассмотрев пропасть, оба решили, что вне зависимости от того, пойдут ли они по гребню на восток или на запад, спуск будет чистой воды авантюрой, вдобавок очень рискованной.
Очень скоро, когда солнце скрылось за горизонтом, они стали искать в каньоне укрытие от холодного ночного воздуха, который начал уже подниматься над краем утеса. Элкинс на секунду задержался, задумчиво вглядываясь в сгущающиеся сумерки, и вдруг резко крикнул:
— Смотри, Том! что это за птицы?
Хейнс быстро обернулся и успел мельком увидеть последнее крылатое существо, исчезающее в лесу.
— Черт побери! они, должно быть, размером со страусов! Ведь на таком расстоянии кондор показался бы не больше воробья! — воскликнул он с некоторым удивлением.
— И их было по меньшей мере полдюжины — я просто заметил их, когда они пересекали узкую горловину, — объяснил Элкинс, имея в виду западную оконечность водоема, где тот сужался до четверти своей средней ширины. — Хотя я думаю, что этот отраженный свет на воде отчасти искажает предметы, потому что во всей Южной Америке нет таких больших птиц, — добавил он с небрежной убежденностью.
— Это так, — согласился Хейнс, — но, скорее всего, это все равно какие-то крупные водоплавающие птицы. Если повезет, завтра у нас будет на обед жаркое из дичи, — радостно заметил он, и вопрос был закрыт как совершенно несущественный.
Некоторое время путешественники сидели и курили в холодном свете звезд; они обсуждали удивительную пропасть, где вполне могли обретаться птицы, о которых рассказывал им бродяга, поскольку вид водного пространства без сомнения соблазнил бы крылатых созданий прервать перелет через бесплодные хребты. Эта мысль, несмотря на пронизывающий ночной холод, мучительный голод — утром они разделили последний кусочек сушеного мяса — и иссушающую жажду, привела друзей в приподнятое настроение и стерла воспоминания о страданиях.
— Может, рискнем? — спросил Элкинс, внимательно глядя вниз на стофутовый обрыв, который отделял их от каменистого склона, окаймлявшего основание стены.
— Будь я проклят, если знаю, Джо, — один неверный шаг, и вода нам больше не понадобится, — медленно ответил Хейнс. — Но все-таки, кажется, выбора нет: или спуск, или ничего, — задумчиво добавил он.
Наступил полдень, и палящее солнце раскалило лишенные тени скалы до такой степени, что неосторожное прикосновение могло привести к серьезному ожогу; зеленая полоса, такая близкая, казалась невероятным раем.
С рассвета Элкинс и Хейнс шли по гребню, сначала на восток, затем на запад; бесконечные ущелья и каньоны, выходившие в обширную впадину, делали переход медленным и бесконечно трудным. Наконец они вернулись к единственному месту, которое, по их мнению, наиболее подходило для спуска; здесь ущелье врезалось в стену на большей глубине, чем любое из обнаруженных ими ранее. Высота последней большой ступени не превышала ста футов, а дальше шел неровный, сложенный из щебня склон, поросший лишь кучками жестких карликовых кустарников. И все же — с некоторой долей удачи — спуститься было возможно, так как утес был изломан множеством довольно широких полок и большая часть скалы была испещрена трещинами и расщелинами, по которым отчаявшийся человек по милости фортуны мог проложить себе маршрут. Тут и там, без сомнения, были места, где пришлось бы прыгать в надежде сохранить равновесие на полке внизу. Но все-таки шанс оставался; огненная мука жажды уже испепеляла их, и они знали, что вскоре, когда нервы и мышцы утратят остатки энергии, этот последний шанс исчезнет.
— Вот как я это оцениваю — мы рискнем, — быстро рассудил Элкинс. По их молчаливому соглашению, последнее слово в любом важном вопросе всегда оставалось за говорившим. — Рюкзаки обвяжем одеялами, прежде чем спустить их, хотя оружием так рисковать не стоит.
Осмотрев еще раз склон и обсудив предстоящий спуск, они обвязали оба рюкзака одеялами, поместив сковородки и прочую кухонную утварь в центре. С глухим звуком сверток ударился о щебень и отскочил к подножию склона.
— Надеюсь, котелок цел, — с тревогой сказал Хейнс.
Через мгновение двое искателей приключений, разделенные несколькими футами, стали хладнокровно, но осторожно спускаться в пропасть, которая сулила мгновенную и ужасную гибель, если рука соскользнет или выступ камня обломится в цепких пальцах.
— Ну, вот и все! — весело сказал Элкинс, когда его напарник преодолел последнюю дюжину футов отвесной скалы и очутился рядом с ним на склоне.
— И уж наверняка только муха смогла бы вернуться обратно, — сказал новоприбывший, тяжело дыша: его мощному телу пришлось хуже, чем стальным сухожилиям спутника.
Его заявление ни в коем случае не было мрачным преувеличением; в нескольких местах, высоко на стене, не было выемки и для пальца, и им пришлось прыгать с высоты многих футов на выступы внизу; в одном из таких случаев, лишь геркулесова рука Хейнса спасла Элкинса от потери равновесия и падения в пропасть. Но подобные опасности были частью игры, и ни один из них больше не говорил и не думал об этом.
Поспешный осмотр избавил их от беспокойства о снаряжении, что, казалось, тревожило их гораздо больше, чем отважное мастерство собственного спуска. Быстро взвалив рюкзаки на плечи, они двинулись по каменистому склону к озеру, находившемуся в нескольких милях от них. Солнце ярко освещало высокую стену, и жара в узком проходе между ней и высоким лесом была такой же удушливой, как в котельной без окон с широко открытыми дверцами топки. Колючие джунгли окаймляли тихие глубины озера, и было бы бессмысленной тратой драгоценного времени вторгаться в них, поэтому они упрямо продолжали идти сквозь жару в обход, по неровному склону, полностью сосредоточив свои мысли на ожидающей их великой награде. Время от времени им казалось, что они слышат вдалеке журчание бегущей воды; настойчивое повторение этого звука привело их к выводу, что в озеро, должно быть, впадал широкий ручей.