Воля небесных богов судила печаль и страданья!
Громкие стоны мои и рыданья потомки услышат.
Но, так страдая, зачем говорю тебе это, владыка?
Сжалься, молю, надо мной, хоть я тебе враг ненавистный!
Гектора тело отдай, его опущу я в гробницу!
Братьев моих семерых ты убил и отца дорогого,
Но с них доспехов не снял, а земле их предал с оружьем,
Выкупа даже не взяв, проявил геройскую доблесть.
Вот и сейчас покажи ее нам, предводитель ахейцев!
Гектора тело отдай его детям, дары приносящим,
Чтобы в земле погребли и курган огромный воздвигли, —
Памятник доблестной славы твоей потомкам оставив».
Так говорила с мольбой благородная дочь Этиона.
Гектора дети прекрасные, славные плакали горько,
Видя, как слезы мольбы у милой их матери льются:
Вспомнили дети отца, услыхав его славное имя.
Слезы ручьями текли из очей детей малолетних;
Жесткое сердце и ум Эакида они покорили.
Глядя на них, пожалел он несчастных и гнев укротил свой:
Слезы детей родовитых смягчили жестокого мужа.
Щеки его то краснели, то белыми вдруг становились.
Слезы же он затаил: глаза оставались сухими.
Так ведь бывает порой, что на солнце, светящее в небе,
Тучи нежданно найдут из нижнего слоя эфира,
Мраком покроют густым и погасят сиянье светила:
Бледный виднеется лик сквозь гремящие темные тучи;
Льются потоки дождя на железно-твердую землю.
Ветра же сильный порыв усмиряет вдруг ливень бурлящий.
Видимо, было таким бледно-желтым и сердце Ахилла.
С лилией схожие очи его смотрели сурово.
Душу терзала печаль-печаль о судьбе Гекторидов.
Все-таки слезы, готовые хлынуть из глаз Эакида,
Сдержаны были усилием воли и разумом мужа:
Их незаметно таил в глубине очей своих ясных.
А Поликсена, в хитон одетая мягкий, сказала,
Стройные ноги свои скрывая в складках одежды:
«Сжалься над нами, Ахилл, и нрав усмири свой жестокий!
Старца помилуй, отца моего, убитого горем!
Царь он, а жалостно так к стопам твоим припадает.
О, пожалей его дрожащие старые члены!
Гектора, славного сына Приама, отдай нам за выкуп.
Выкуп возьми за него и меня в придачу рабыней:
Буду в шатрах у тебя с другими служанками вместе».
Кротко промолвила так Поликсена с печалью на сердце.
Жалко их стало Ахиллу, и за руку взял он Приама;
Старца усаживать стал, тихонько плача при этом.
Долго его утешал, уговаривал яства отведать;
И согласился Приам против воли принять угощенье.
Вот вкруг широких столов понесли всевозможные яства.
В это время Ахилл из шатра стремительно вышел,
Злато с повозки он снял, серебро – за Гектора выкуп;
Все остальное отдал Поликсене, – пусть в Трою увозит,
Память храня о помолвке своей с великим Ахиллом:
Не было даже мысли в уме, что до свадьбы погибнет
Сам он, а деву меч поразит на его же могиле.
Все завершив и Гектора тело взвалив на повозку,
«Сколько же дней нам в бой не вступать?» —
вопросил он Приама:
Гектора чтобы оплакать смогли безопасно троянцы.
Старца услышав ответ и дав ему обещанья,
Быстро в палатку к себе возвратился Ахилл несравненный.
Путники, громко стеная, направились к городу Трое.
Ренессанс XII века мы наблюдаем во всей Европе и на востоке и на западе. А с учетом каролингского, оттоновского и македонского возрождений, произошедших еще до XII века, а также палеологовского возрождения обнаруживаем, что вся история Средневековья не есть история в смысле эволюционного развития общества и государства, культуры и религии, искусства и литературы, а есть непрерывная череда «возрождений», плавно перетекающих одно в другое. Причем этой череде «возрождений» предшествовала череда «падений», произошедших после блистательного периода «древнего» развития тех же самых категорий: государства, культуры, литературы, правил общежития, мифов…
Фиванцы первые, если верить истории, решили, что о ней нужно сообщить всем. В частности, это они составили правила этого промысла или, вернее, этого зла, отчего все стали смотреть на них с подозрением как на народ, опозоренный отцеубийствами, оскверненный кровосмешением, отмеченный печатью лжи и вероломства. Свои правила они передали затем народу изнеженному и слабосильному, ветреному и нескромному – я говорю о фригийцах. Фиванцы не были в чести у афинян и спартанцев, народов достойных, у которых тайны природы и таинства обычаев облачены были в нарядный покров исторических и баснословных деяний; эти сказки к тому же служили полезной цели, предостерегая от пороков и доставляя наслаждение своей поэтической прелестью.
Так, они рассказывают об охотнике-дарданце, который был похищен орлом на небо, где сначала служил Юпитеру как виночерпий, а потом для недозволенных и неестественных любовных ласк. И это совершенно естественно, поскольку крылатым созданиям присуща ветреность, а наслаждение, не знающее умеренности, не краснеет, предаваясь похоти с кем попало».
Вот еще мнения литературоведов, которые расскажут о параллелях между древностью и Средневековьем лучше нас:
«Иоанн Цец являет собой в XII в. несколько устаревший к этому времени тип эрудита, каким его знала еще эпоха Фотия, Арефы, Константина Багрянородного» (905–959 годы, линия № 6)».
«Евстафий Солунский еще в XII в. дошел в своей филологической работе до введения конъектур, т. е. до научной текстологии; а дальнейшее расширение текстологической и комментаторской деятельности было осуществлено Димитрием Триклинием (1 пол. XIV в.) и другими учеными палеологовской эпохи».
«Эпоха Палеологов создала свой гуманизм, в определенных отношениях аналогичный гуманизму Ренессанса (можно отметить культ классической древности – в одном, правда исключительном, случае Плифона…)».
«Эта страсть к платоновским словечкам, тонко подмеченная Николаем Кавасилой, представляет параллель не менее безудержному культу лексики Цицерона у западных гуманистов» (Цицерон относится к линии № 5–6).
«Линию Феодора Продрома продолжает в XIV в. поэт из Эфеса Мануил Фил».
Можно еще отметить опубликованное сочинение XII века под поразительным названием: «Драматическое сочинение, по Еврипиду излагающее, нас ради совершившееся воплощение и спасительное страдание Господа нашего Иисуса Христа» (исторический Еврипид и евангельский Иисус принадлежат одной линии № 5). В общем, литературоведам все давно известно, но они продолжают дурачить доверчивого читателя. Не пора ли им отказаться от негодной хронологии, дабы создать подлинную историю литературы? Пусть историки ориентируются на выводы литературоведов, а не наоборот.
В книге «Памятники византийской литературы IX–XIV веков» сказано:
«То, что греки XIV в. воспринимали воспетую Гомером троянскую легенду через западные подражания Диктису и Даресу, в высшей степени неожиданно, но по сути дела вполне понятно: время требовало такого прочтения легенды, которое соответствовало бы феодальному стилю жизневосприятия – а в этом «франки» опередили византийцев». Но ведь так можно объяснить вообще все что угодно! Ну, вот требовало время «такого прочтения», и все тут!
Дарес Фригиец и Диктис из Крита – средневековые авторы, видимо, современники Бенуа де Сент-Мора, написавшего «Роман о Трое» в 1160 году. А проблема в том, что в XIV веке византийцы описывали Троянскую войну уже не так, как Иоанн Цец в XII, и это сбивает литературоведов с толку. Так, они отмечают, что Константин Гермониак «уснастил свою Илиаду самыми колоритными анахронизмами (например Ахилл предводительствует, кроме мирмидонян, еще болгарами и венграми!)». Вот почему они считают, что византийцы в своих описаниях идут вслед за французами. Мы же обнаружили, что XII и XIV века «византийской» волны – это одно и то же время и что проблемы здесь нет; просто у одних авторов литературоведы находят меньше «анахронизмов», а у других больше и делают из этого свои странные выводы. Причем они сами следуют за традиционной историей, вместе с ее хронологией, а потому, читая их «откровения», часто невозможно понять, кто кому и почему «следует».
О работах XIV века, неправомерно попавших в XII век, поговорили достаточно и для сравнения стиля приведем здесь произведения неизвестных авторов реального XIV века. Именно к этому времени относят, например, «Ахиллеиду», хоть она и выполнена, говорят, как стилизация «под античность», то есть под XII век.
… И вот он деве написал любовную записку,
Призвал к себе кормилицу и с ней послал записку,
И речи этой грамоты гласили слово в слово:
«Пишу письмо любовное, пишу, а сам тоскую.
Возьми письмо, прочти письмо, не отвергай признанья.
Услышь, о дева милая, услышь, цветок желанный:
Меня и стрелы не берут, и меч меня не ранит,
Но очи ранили твои, в полон меня забрали. —
Да, твой зрачок вконец смутил несчастный мой рассудок,
И сделал он меня рабом, рабом порабощенным.
О сжалься же, красавица, любезная девица,
Ведь сам Эрот – заступник мой, любви моей предстатель.
Не убивай меня, краса, своей гордыней лютой,
Пойми печаль, прими любовь, смягчи мои терзанья,
На сердце мне росу пролей – оно пылать устало!
Но если ты не сжалишься, не тронешься любовью,
Схвачу я меч и сам себя без жалости зарежу,
Клянусь тебе, владычица, – и ты виною будешь».
Вот он незамедлительно послал письмо девице,
Она же, в руки получив Ахиллово писанье,
Не сжалилась, не тронулась, любви не сострадала,
Но села и, не мешкая, ответ свой написала,