авление Союза защиты детей русских евреев в Германии[564].
Шестнадцатилетняя «берлинская остановка» на пути из Киева в Нью-Йорк стала одним из самых успешных и в то же время самых горестных периодов в жизни Алексея Гольденвейзера. Именно здесь он завоевал себе профессиональный авторитет, обзавелся множеством знакомых в эмигрантской среде, стал видным «общественником»[565].
Новоприбывшему надо было зарабатывать на жизнь. Получить работу по специальности было нелегко, особенно учитывая переизбыток людей «интеллигентных профессий», в том числе юристов, среди эмигрантов. Гольденвейзер еще не успел заработать себе имя в профессиональной области, ведь когда случилась революция и время «нормальной» юстиции кончилось, ему было только 27 лет. Однако у молодого адвоката были и несомненные преимущества перед многими коллегами: знание немецкого языка и образование, частично полученное в германских университетах. Другой сложностью, разумеется, была узость «клиентской базы». Приходилось, во всяком случае, поначалу рассчитывать на клиентуру из эмигрантов, а высокой кредитоспособностью эмигранты в массе не отличались. Тем не менее, со временем появилась и практика. С первых лет пребывания в эмиграции Гольденвейзер много писал. Отчасти это объяснялось потребностью осмыслить недавнее прошлое и настоящее, отчасти, что очевидно из его переписки с редакциями, в особенности в начале 1920‐х годов, материальными соображениями. Не оставил он этой привычки до конца дней, хотя его публикационная активность никогда не достигала такой интенсивности, как в 1920‐е годы.
Революция и вынужденная эмиграция не привели к существенному поправению Гольденвейзера, как это случилось со многими эмигрантами, приверженными ранее либерально-демократическим ценностям. Он примыкал к кадетам левого, милюковского толка, а в 1927 году принял самое активное участие, наряду с Б. И. Элькиным (1887–1972)[566], в создании Русского республиканско-демократического объединения в Германии и был избран его председателем.
Но основное место, наряду с профессиональной, в берлинский период его жизни занимала деятельность общественная. Гольденвейзер принимал активное участие в работе двух берлинских организаций — Союза русских евреев в Германии и Союза русской присяжной адвокатуры в Германии[567]. Когда осенью 1921 года он приехал в Берлин, то взялся организовать при Союзе русских евреев отдел по оказанию бесплатной юридической помощи. Кроме этого, Гольденвейзеру пришлось помогать председателю Союза Я. Л. Тейтелю в сборе средств на нужды организации. Гольденвейзер иногда сопровождал его в поездках.
Гольденвейзер принимал довольно активное участие в деятельности Союза русской присяжной адвокатуры в Германии, а также других объединений русских юристов за границей. Он вошел в рефератную комиссию Союза, а впоследствии стал ее секретарем; он входил также в комиссию, заведовавшую юридической консультацией Союза. Гольденвейзер впервые был избран в правление Союза в 1925 году и далее ежегодно переизбирался на новый срок[568]. Он был также членом русского постоянного третейского суда в Берлине и Берлинского отделения Комитета съездов русских юристов за границей. Председателем правления Отделения был Б. Л. Гершун, в 1928 году Гольденвейзер был избран его заместителем[569].
Здесь, в Берлине, завязалось не только знакомство и профессиональное сотрудничество, но и дружба этих принадлежавших к разным поколениям людей. Дружба, сохранившаяся до последних дней жизни старшего из них. Об отношении Гершуна к младшему коллеге говорят слова, написанные им по случаю 55-летнего юбилея Гольденвейзера. Он их переслал самому юбиляру, но у нас нет оснований, исходя из истории их дружбы и переписки как друг с другом, так и с другими людьми, сомневаться в их искренности:
Дать Вам выписку того, что я писал об одном человеке, которого я искренне полюбил?
«А. А. Гольденвейзер отдавал все свое свободное время Союзу (имеется в виду Союз русских евреев в Германии. — О. Б.), юрисконсультом которого он был. Он организовал при Союзе юридическую консультацию для нуждающихся евреев. Он не только принимал всех обращавшихся в консультацию, но и хлопотал бескорыстно по делам эмигрантской бедноты во всех административных и судебных учреждениях. По характеру и образу действий, по своему внешнему виду, с своим тонким одухотворенным лицом он был тип еврейского аристократа. Сын известного киевского присяжного поверенного Александра Соломоновича Гольденвейзера — Алексей Александрович получил серьезное и разностороннее образование и прекрасное воспитание. Он интересовался не только правовыми вопросами, но и философией и мировой литературой. Его доклады и статьи по этим предметам свидетельствовали о тонкой культуре и вызывали большой интерес. Он свободно и красиво владел словом, был тактичен, умен, и все грубое, неискреннее, всякая бестактность его оскорбляли и заставляли сжиматься как от неприятного физического прикосновения. Тонкий и образованный юрист, он был оценен эмигрантами, и у него составилась хорошая практика. Как только я с ним по его приезде в Берлин познакомился, я его привлек в состав правления адвокатского союза, где его сотрудничество и умение найти всегда справедливый и разумный выход из каждого положения нами высоко ценились».
Это я бы сказал на Вашем юбилее, если бы мог на нем быть[570].
После прихода к власти нацистов Гершун уехал во Францию и обосновался в Париже. Здесь он тоже довольно быстро занял видное положение в профессиональном сообществе: вошел в Совет Объединения русской присяжной адвокатуры во Франции, а позднее, в 1945 году, был избран его председателем.
Гольденвейзер справедливо писал, что в период беженства заслуги Гершуна «перед товарищами по сословию неоценимы. Более, чем кто-либо, он содействовал разрешению трудной и не имевшей исторических прецедентов задачи — создать статус „адвокатуры в изгнании“. Это навсегда останется в анналах российской эмиграции»[571].
Замечу, что история российской «адвокатуры в изгнании» до сих пор не написана, хотя она этого более чем заслуживает.
В Париже Гершун стал принимать самое живое участие в работе Очага для евреев-беженцев, основанного Т. И. Левиной, а после ее эмиграции в США в 1940 году стал руководителем Очага.
Некрологи — не тот жанр, где можно найти о покойном что-либо, кроме комплиментов. Тем не менее полагаю, что Гольденвейзер был недалек от истины, объясняя причины успеха Гершуна в профессиональной и общественной работе. Этому
во многом способствовали привлекательные черты его характера — его природная мягкость и уравновешенность, его деликатность и такт в обращении со всеми, с кем он приходил в соприкосновение. Но при этом Борис Львович умел быть и настойчивым, в особенности в деловых переговорах. Я не встречал никого, кто бы мог сравниться с ним в умении вести такие переговоры или защищать вверенные ему интересы в административных учреждениях[572].
Гершун обладал необыкновенной работоспособностью и организованностью: в Петербурге, где жизнь в определенных кругах начиналась поздно, он уже в 8:30 утра был за рабочим столом, диктовал стенографистке деловые бумаги и письма; затем отправлялся в суд или иные учреждения, принимал клиентов; вечером готовился к делам следующего дня. В эмиграции рабочий график менялся в зависимости от обстоятельств, но время, уделяемое профессиональным и общественным делам, оставалось столь же продолжительным. Возраст брал свое, но все же… В 1953 году Гершун писал, в ответ на комплимент Гольденвейзера: «…я далеко не так „неутомим“, как Вы пишете. Могу работать только до 6½, а затем я к работе более не гожусь»[573]. То есть его рабочий день на 84‐м году жизни продолжался, очевидно с перерывом, 10 часов!
Вернемся, однако, в 1930‐е годы. Гольденвейзер уехал из Германии в декабре 1937-го. Уехал сразу за океан, не задерживаясь, как это сделали — добровольно или вынужденно — многие из его друзей и коллег, на промежуточных станциях — в Париже, Брюсселе, Риге или Варшаве. Ему было проще, чем многим: ведь в США жили два его преуспевающих брата, оказавшие вновь прибывшему всяческую помощь. После недолгого пребывания в Вашингтоне Гольденвейзер обосновался в Нью-Йорке. Несмотря на интенсивную работу по самообразованию и усилиям интегрироваться в новую для него жизнь, он находил время для поддержания активной переписки с Европой. Точнее, со своими друзьями, коллегами и клиентами. Душой он был по-прежнему там, в Старом Свете. Среди его корреспондентов — М. А. Алданов, И. В. Гессен, О. О. Грузенберг, Я. Л. Тейтель, Б. Л. Гершун, М. Л. Кантор, Л. М. Зайцев, В. В. Набоков, Г. А. Ландау, Б. И. Элькин и многие другие. Нетрудно заметить, что это преимущественно юристы, общественные деятели, литераторы. В общем, интеллектуальная и профессиональная элита русской и русско-еврейской эмиграции. Большинство его корреспондентов — бывшие берлинцы, вынужденные, как и он, покинуть Германию. Все они находились в движении — из Германии во Францию, Бельгию, Латвию, оттуда в Ирландию, Великобританию, Португалию, потом в США. Некоторые двигались на запад, другим предстояло отправиться на восток. Одни нашли убежище за океаном, другие закончили свою жизнь в нацистских лагерях смерти, некоторые — в ГУЛАГе.
Обширная переписка Гольденвейзера позволяет нам составить представление о жизни и размышлениях этих людей накануне Катастрофы. Катастрофы европейского еврейства и катастрофы европейской цивилизации. Письма позволяют судить о быте, размышлениях, представлениях, заблуждениях этих людей. Однако среди его корреспондентов — не только эмигрантские интеллектуалы: среди них немало «простых» эмигрантов, пытавшихся выбраться из Европы и прибегавших для этого к помощи Гольденвейзера. Это обстоятельство делает переписку Гольденвейзера еще более уникальным (если так можно выразиться) источником по истории русско-еврейской эмиграции рубежа 1930–1940‐х годов.