По поводу решения по д[елу] Моск[овского] Страх[ового] Об[щест]ва я не так оптимистичен, как Вы. Мне Б[орис] Исак[ович] Элькин подробно рассказал содержание состоявшегося решения и показал свои письма к амер[иканскому] адвокату и к Вам. Циркуляры Н. И. Д.[590] — плохая база; циркуляры — не закон, а мнение данного комиссара, кстати, взятое обратно. По существу решение, конечно, верное, но обоснование слабое. Поживем, увидим.
Бедный О. Беленький умер трагически. Он внезапно в метро почувствовал боль в ноге, не мог двинуться, его отвезли в клинику. Оказалась эмболия[591], сняли ногу, но это уже не помогло, отравление крови, и он в мучениях скончался. В 35 л[ет]! Такой милый. Бедная Соня обезумела. Вся семья Б[еленького] теперь (молодые и старики Беленькие и Соня) остаются там жить. А меж тем Надя вышла замуж за врача — немецко-русского эмигранта Herzberg’а и очень счастлива!
На Пасху мы уехали к морю, но было так холодно, комнаты нетопленые, и мы через три дня удрали в нашу теплую уютную квартиру.
Лето (т. е. авг[уст]) собираемся провести вместе с Фернеями — у моря, где-ниб[удь] в Нормандии или в Бретани. А пока уже оказались в лете, так как после зимних холодов (в апр[еле] — начале мая) наступило тепло. От деревьев [два слова нрзб] идет аромат, к[оторы]м не надышишься, и на нашем бо-сежуре[592] очень хорошо, так что даже забываешь о все растущей дороговизне и повышенных налогах. С меня требуют в этом году одного квартирного налога уже 4000 фр., квартира тоже вздорожала (из‐за стоимости топлива), и мы подумываем о переезде в меньшую квартиру.
С Элькиными встречаемся сравнительно часто. На Пасху они были на юге, куда приехал и барристер[593] с женою. Шура заходил ко мне, милый юноша, и «такое рассуждение на лице». И в том, чтó есть практическое устроение в жизни, толк понимает.
Вышла книга Грузенберга «Вчера»[594]. Милюков[595] — страха ради иудейска — написал о ней восторженную рецензию[596]. Я прочел эту книгу. Лучше бы она не вышла. Очерки, посвященные воспоминаниям о делах, очень интересны, но они пропадают в автобиографии и в воспоминаниях о «великих людях», его друзьях — Короленко[597], Горьком[598], Кони[599]. Язык — вымученный, любовь к «истинно-русским» оборотам речи и поговоркам (Кременецкий — Алданова[600]), — и повсюду Оскар, Оскар и Оскар — некуда от него спрятаться. Как Вам нравится в первых строках — определение русского языка:
«Я полюбил этот удивительный язык: в ласке шелковисто-нежный, завораживающий; в книге — простой, просвечивающий, до невозможности скрыть малейшую фальшь; в испытаниях борьбы — подмороженный, страстно-сдержанный».
И в таком стиле почти вся книга. Только там, где он рассказывает о делах, защитах, муках за подзащитных, — там язык натуральнее.
Ни один настоящий русский человек не писал и не будет писать таким русским языком.
Книга успеха не имеет. Трахтерев[601], к[оторо]го я на днях встретил, рассказывал мне, что написал для «Возрождения» резкую рецензию про «Вчера», а про одного русского мне рассказывали, что он сказал, что, прочитав книгу Грузенберга, стал антисемитом. А Грузенберг собирается выпустить второй том.
С Зайцев[ым][602] переписываюсь. Он очень аккуратен и по д[елу] Залькинд делает все как следует. По другим делам (Мельникова и др.) я с ним не переписываюсь. На днях [Зайцев] писал, что летит на два дня в Вену.
Вы знали Балина? Он недавно скончался после долгой болезни[603].
Как Вам должны казаться теперь далекими наши европейские дела! Рад за Вас, что Вы из этой трясины выбрались. По-моему, еще немало пройдет времени, пока здесь наладятся дела. Еще много волнений и потрясений придется пережить европейцам.
Пора кончать. Спешил ответить, чтобы скорее дошла до меня очередь в Вашей корреспонденции.
Буду ждать, а пока Евгении Львовне и Вам наш сердечный привет.
Ваш
Б. Гершун
В каком теперь положении наши страховые дела? Удастся гальванизировать эти «трупики»?
Забыл сообщить, что имел письмо от Фальковского[604]. У нас нашелся с ним общий интерес — древний Эгипет [так в тексте]. У него на основе усердного изучения сего предмета, у меня под влиянием книги Людвига «История Нила»[605]. Я боюсь, что дни его в Л[иге] Н[аций] сочтены[606], и он сам пишет о том, что придется, пожалуй, переехать в Париж. А пока… он написал кулинарную книгу: «Кулинария для эмигранта» и даже нашел издателя. Значит, со временем будем питаться по рецептам нашего собственного Саварэна[607].
Маргулиес[608] ходит уже с палочками, а то и без палочек, но не без труда. Успех большой, а ведь врачи предсказывали, что он с постели никогда не встанет.
Рассказал обо всем.
Ваш БГ
Какой у Вас шикарный номер! 2308! Мы с нашими двузначными номерами можем спрятаться!
Париж. 3 июля 1938
Дорогой Алексей Александрович,
Когда взял Ваше письмо из Нью-Йорка, чтобы Вам ответить, с ужасом заметил, что прошел целый месяц, как его получил. Вы, вероятно, уже обратно в Вашингтоне, а для нас этот месяц прошел так быстро, так незаметно. И без особых событий, если не считать того, что мы взяли новую квартиру — недалеко от настоящей: 7, rue Robert le Coin, тупик, идущий от rue du Ranelagh. Мы переезжаем в конце сентября или в начале октября. Квартира меньше: 3 комнаты, но все светлые и на солнечной стороне. Очень нам надоел сумрачный свет — безсолнечный — в столовой и кабинете. Переезд вещь неприятная и связана с многими хлопотами и большими расходами. Все здесь непривычно и сложно. Ремесленники неаккуратны и часто недобросовестны, а без них при переезде не обойтись. Судьба Нансенамта в Берлине решена. Он закрывается осенью. Евг. А. [Фальковский] уволен и получает при закрытии Нансенамта 2‐х месячн[ое] жалованье. Он хлопочет о визе в[о] Францию. Нелегко ему будет здесь устроиться. Закрытие состоялось по категорическому требованию германского правительства, не пожелавшего долее терпеть такое учреждение.
С Элькиными поддерживаем оживленные отношения. Вашего письма он мне еще не читал. Охотно прочел бы Вашу рецензию о Грузенберговской книге. Не пришлете ли ее? Я написал статью «Грузенберг как уголовный защитник (по поводу книги его воспоминаний „Вчера“)» и послал ее П. Н. Милюкову. Написал, платя этим свой долг Грузенбергу, к[отор]ый настойчиво требовал от меня статью о себе еще по поводу его 70-летия. Я не написал: убоялся. А теперь решился[609]. […]
Интермонт, 11 августа 1938 г.
Париж
Дорогой Борис Львович,
Ваше письмо от 3 июля мы получили в самом начале нашего «дачничества» в небольшом поселке в штате Вест-Вирджиния. Мы решили спасаться от вашингтонской жары и, не будучи связанными ни квартирой, ни — к сожалению — делами, уехали из города. Живем здесь в коттедже, ведем сами хозяйство, покупаю продукты у соседей-фермеров. Знакомимся с американской жизнью в новом разрезе. К несчастью, жара и здесь мучительная, но она хоть продолжается только несколько часов в день, а утра, вечера и ночи прохладные. Мы находимся среди невысоких гор, на некотором количестве метров над уровнем моря.
30 августа возвращаемся в город. В Вашингтоне пробудем, вероятно, недолго, так как решили провести будущую зиму в Нью-Йорке.
Надеюсь, что Вы без лишнего утомления переедете в Вашу новую квартиру и что будете себя в ней хорошо чувствовать.
От Е. А. [Фальковского] я имел два письма еще из Берлина, но об его обосновании в Париже пока ничего не знаю. Был бы рад узнать его адрес.
С Грузенбергом у меня продолжается переписка, и пока все идет благополучно. Моя рецензия на его книгу его, кажется, не привела в восторг, но и не слишком разгневала. У меня не осталось лишнего экземпляра статьи, и я просил мою сестру[610] послать Вам ее.
За европейскими делами слежу по газетам, которые держат в непрерывном напряжении и тревоге. Весь мир в положении «неустойчивого равновесия» и каждую минуту может грохнуться. Со всех сторон страсти, нетерпимость и отсутствие положительной программы. Я не согласен с Вами, что газеты не преувеличивают в своих сообщениях из Германии. То, что там происходит достаточно мерзко, но сообщения, печатаемые изо дня в день хотя бы в «Посл[едних] нов[остях]», состоят, по крайней мере, в 25 % из пошлых репортерских выдумок. Надлежащей информации даже о жизни русской колонии в Берлине не дается, зато сообщают о том, как у евреев «попросту забирают» имущество и как из концентрационных лагерей (где заключенные неизменно работают в каменоломнях) родные получают наложенным платежом урны с пеплом и т. п. Да и редакционные статьи по германским, испанским и японским вопросам дышат пристрастием. Читая эти статьи, мне всегда кажется, что я вижу перед собой А. М. Кулишера с его жестикуляцией и пеной у рта