У Наты все благополучно. Луи работает на своем заводе, к[ото]рый расширяется; он там уже в должности вице-директора. Внук очарователен, хорошо развивается и при родителях в Лондоне. Что касается Левы, то он носился с планом вернуться в Европу и чуть ли [не] воевать в рядах alliés[667], он хлопотал о визе во Францию, но не думаю, что он получит визу. Ольга Марковна несет по-прежнему все хозяйственные тяготы. Мы нигде и ни у кого не бываем. К нам от времени до времени забегают днем знакомые. Здесь (то же и в Лондоне) развивается общение между жильцами того же дома. Мы сдружились с нашими соседями и бываем по вечерам друг у друга — слушаем радио. Не знаю, слушаете ли в Нью-Й[орке] германских спикеров? Такой наглой и бессовестной лжи я никогда не слышал, как со стороны немцев! Там это большинством населения принимается за истину. Каково будет их пробуждение!
Рад буду иметь от Вас письмо.
Душевный привет Евгении Львовне и вам от нас обоих.
Ваш
Б. Гершун
Б. Л. Гершуну (14. II. 1940)[668]
[…]
Ваше интересное письмо от 10 января я также недавно получил. Большое спасибо за столь полную и яркую картину парижского военного быта, которую Вы в нем даете.
Я получаю письма от Элькина и, от времени до времени, от разных друзей и родственников из Парижа. Но никто не умеет дать объективной картины, как это делаете Вы. Здесь атмосфера, понятно, совершенно иная, чем в воюющей и даже нейтральной Европе. Война здесь материал для новостей и разговоров, но не факт жизни. Сведений мы имеем множество, причем из всех первоисточников, так что, хотя все сведения цензурированы, все же есть возможность составить себе более достоверную картину происходящего. Думаю, что эта картина весьма существенно разнится от той, которую представляете себе Вы. Выводы и прогнозы у меня также иные, чем у Вас.
Наиболее существенный вопрос это — условия мира. О нем здесь много говорят и к этому вопросу подготовляются. Формула «нужно с этим покончить» недостаточна, так как оставляет открытым самый главный вопрос: как же это сделать? Примитивные рецепты «безопасности», а тем паче планы насильственного расчленения побежденного врага совершенно неудовлетворительны. Очень серьезно обсуждается план федерации, хотя никто, кажется, не отдает себе отчета в невыразимых трудностях, с которыми связано осуществление этого плана.
К России здесь все благомыслящие граждане относятся с подлинной ненавистью, так что даже при всем нашем антибольшевизме, и при всем удовольствии от того, как сели в калошу демократические большевизаны, становится больно за несчастное наше отечество. Наряду с этим, все крайне-левое крыло здешней общественности — не имеющее большого веса, но все же приметное — продолжает сомнамбулически следовать указке из Москвы.
Довольно о политике. Из области «русских дел» должен сообщить, что американские суды выкинули очередную гримасу. Дело Московского страхового о-ва слушалось 1 и 2 февраля в Верховном суде, и третьего дня объявлено решение: голоса судей разделились поровну. Решение нью-йоркского суда по этому делу считается утвержденным, и капитал Моск[овского] о-ва спасен от конфискации. Но для остальных дел такое решение «вничью», конечно, не может служить прецедентом. Так что, по всей вероятности, теперь другое русское дело (вероятно, I Росс[ийского] страх[ового] о-ва) начнет свое движение по инстанциям и также докатится до Верх[овного] суда. А состав последнего тем временем еще пополнится судьями-политиканами, творящими волю пославшего их…
Для меня такой исход дела — большое разочарование. Я в Моск[овском] деле как раз не заинтересован, но зато имею дела по I Росс[ийскому] о-ву. Кроме того, наклевывался ряд других дел, которые все не могли быть пущены в ход до принципиального решения Верх[овного] суда о дурацкой претензии американского правительства. И вот теперь все снова приостановилось на годик…
Сообщите, пожалуйста, сведения об этом деле и И. Б. Гуревичу.
Число приезжающих сюда все растет. На океане теперь семья Малкиель[669], скоро отчаливает Т. В. Сиполь. Многие либо имеют американскую визу, либо хлопочут о таковой.
Мои личные дела и настроение ниже всякой критики. Евгения Львовна держится молодцом, но и она имела пока от Америки мало радости.
Как поживает Е. А. Фальковский? Что поделывает М. П. Кадиш[670]? Я. И. Конгиссер[671]? Г. Б. Забежинский[672]? Г. И. Переплетник? Слышали ли Вы что-либо о Ривлине, который переехал в Лондон? Прошу Вас передать мой сердечный привет всем вышеназванным коллегам.
Евгения Львовна и я шлем Ольге Марковне и Вам наши теплые приветствия и желаем всех благ.
Преданный Вам
Париж, 6 июня 1940
Дорогой Алексей Александрович,
Обеспокоенный Вашим долгим молчанием, я писал Вам воздушной почтой 19 мая, а затем получил Ваше письмо от 22 мая. Затем г-жа Таубенфельд[673] занялась засвидетельствованием документов и ходатайством о разрешении трансферировать Вам 25 долларов. Оказалось, что получение разрешения не так просто. Сначала в переводе было отказано, затем г-жа Таубенфельд стала обивать пороги офис де шанж[674] и, наконец, смогла мне вчера протелефонировать, что разрешение дано после представления многих документов и в их числе даже Ваших писем ко мне во французском переводе. Дело в том, что сейчас вышли декреты, по которым все держатели долларов обязаны их представить в Банк де Франс, и долларами офис де шанж очень скупится. Было высказано даже такое мнение, что на судебные дела не даются доллары. Сообщаю Вам это с тем, чтобы объяснить замедление и просить постараться обойтись без дальнейших требований долларов.
Ваши сообщения по делу страхового общества принял с благодарностью к сведению и сообщу их Шефтелю и Е. Кулишеру[675]. Надеюсь, что они оба в Париже и не уехали.
Очень тронут, что Вы вспомнили о моем грустном юбилее[676]. Большой радости в настоящие времена в достижении «библейского возраста» нет. Вспомнили об этом, несмотря на то что я хранил молчание и не разглашал ни мой возраст, ни дату и в Объединении адвокатов. Совет, в котором я теперь занимаю должность вице-председателя, явился ко мне в полном составе и поднес, как десять лет тому назад, адрес в кожаном бюваре. Был адрес и от другой организации и несколько писем. Во время этих приветствий в вазе, которую Вы помните, стояли розы, а на столе лежал дорогой мне бювар, который Вы тоже помните. Разница была та, что меня эти приветствия теперь донельзя утомили, в [то] время как десять лет тому назад я их перенес легко и без утомления. Была еще та разница, что внучка в то время была маленькой девочкой, а теперь ей 16 лет, и она через месяц делает «башо»[677].
События, нас постигающие, мы переносим спокойно. В находящийся от нас в двух шагах лицей Мольера попала бомба; к счастью, в этом учебном заведении с начала войны прекращены занятия, и жертв не было. Отклонение от падения сверху всего на один миллиметр могло лишить меня удовольствия писать Вам. Мы не оставляем Париж, веря в то, что к этому нет оснований, а бомбы могут всюду упасть. Но если Париж будет в опасности, на что мы не рассчитываем, веря в то, что нас о[т]стоят, мы под началом Гитлера не останемся и станем вновь беженцами. А пока жизнь идет своим чередом, каждый делает свой долг, чтобы поддержать течение жизни, и каждый должен так поступать, а не дезертировать «в страхе иудейском».
Большинство русских адвокатов пока не уезжает. Тесленко на днях уехал на юг и свалил на меня председательствование в Объединении. Приходится помогать находящимся в нужде коллегам из имеющихся пока сумм, так как пополнение их теперь немыслимо. Действует и будет действовать Очаг для евреев-беженцев, и мы кормим еще теперь по 250 человек в день. Средства у нас пока имеются. Эвакуировать наших старцев, живущих в Очаге, некуда, и надо и о них заботиться. Т. И. Левина, которой теперь уже 76 лет, будет, вероятно, увезена сыном. Дело налажено и пойдет своим обычным ходом: голодные продолжают желать обедать каждый день, и от этой привычки их не отучить.
Л. М. Зайцеву удалось вместе с его двоюродным братом, у которого он жил, выехать в день вступления немецких войск из Брюсселя. Он сначала попал в Тур, а на днях приехал в Париж, но должен отсюда уехать туда, куда ему, как бельгийскому беженцу, укажут. Все вещи оставил в Бельгии. Кадиш, Забежинский, Конгиссер еще здесь.
Из Лондона от дочери имеем хорошие известия. Зять работает на заводе, вице-директором которого он состоит. Его еще не призвали. Внук при них. От Элькина имею часто письма: он события современные переносит очень тяжело, пишет, что не может думать о делах, но на все деловые запросы (я замещаю его по некоторым его делам) отвечает аккуратно и обстоятельно. Милюков в Виши. Имею от него письма. Мы с Ольгой Марковной тоже хотели бы поехать полечиться в Виши.
Возвращаясь к делу Таубенфельд, прошу не отказать ответить на вопросы, поставленные в моем письме 14/16 марта в пункте (е), и на вопрос о том, возможно ли как во Франции получить либо обеспечение иска, либо предварительное постановление о платеже алиментов вперед до постановления окончательного решения первой инстанции?
Ниже опись документов, прилагаемых к письму.
Сердечный привет от нас обоих Вам обоим. Пишите о себе.