с ее призывами к истреблению классов — и конституцией 1936 года, несмотря на ее недостатки. Национальная война за спасение Родины должна углубить и ускорить этот здоровый процесс; мы уже видим признаки этого».
Законнику Маклакову, несмотря ни на что, все-таки трудно было представить, что конституция 1936 года была не более чем клочком бумаги.
5. Однако признание заслуг советской власти в деле защиты отечества совсем не означало покаяния перед ней. «Эмиграция от своего прошлого не отрекается, — подчеркивалось в 5‐м тезисе. — Непризнание ею советской власти было основано не на личных или партийных мотивах; она защищала не отжившие привилегии старого, а основы здорового государства, восставала не против начал нового социального строя, а против приемов и методов их проведения в жизнь в таких размерах и темпах, что ими попирались вечные ценности общежития: законность, уважение к человеку, право населения управляться по своему пониманию».
Следовательно, речь шла не только о том, что эмигранты признали кое в чем правоту советской власти; ход событий подвел советскую власть к проведению в жизнь тех начал, которые отстаивала эмиграция и к которым, по мнению Маклакова, стремилось население России. Теперь начала законности, уважения к человеку, самоуправления «будут особенно нужны; население будет стремиться отдохнуть от революции и войн, и залечивать нанесенные раны». «Власть не должна идти наперекор этим общим желаниям, если не захочет потерять положения, которое было ею завоевано в этой войне». Меньше всего это «предупреждение» было похоже на капитуляцию. Эмиграция была готова примириться с существующей в России властью; но она не собиралась отказываться от своих основополагающих ценностей.
6. Маклаков остался на своей прежней позиции неприятия новой революции, даже если она приведет к падению большевиков. Любая революция ведет к страданиям людей и ослаблению страны. А ведь восстановление международного престижа и мощи России в его глазах было, несомненно, главной заслугой советской власти. Кто, как не бывший посол бывшей великой державы, толкавшийся в передней ее бывших союзников после окончания Первой мировой войны, мог эту заслугу оценить.
«Эмиграция понимала, что всякое колебание власти во время войны для страны было опасно. Но она не может не видеть, что интересы России и после войны требуют не падения власти, а только ее эволюции. Ни у кого сейчас не может быть большего авторитета при заключении мира, чем у тех, кто управлял страной во время войны и привел ее к победе. Падение власти в этот момент может лишь ослабить Россию. Это понимание должно определять отношение эмиграции, пока власть защищает интересы России».
7. Отношение эмиграции к советской власти переменила война, — говорилось в 7‐м тезисе, — оказавшиеся во время войны «с этой властью на одной стороне могут и в дальнейшем найти с нею общий язык и общее дело». «Потому возвращение на родину может стать для них отрадной и желанной возможностью». Особенно подчеркивалось значение роли, которую сыграла Россия в войне, для младшего поколения «апатридов», которое своей родины не видело и не знало: «Отпор, который оказала Россия Германии, исполнил их национальною гордостью и готовностью посвятить свои силы служению ей. Этому молодому поколению место только в России».
«Таким образом, — подводился итог документа, — эмиграция будет, естественно, думать о возвращении на родину после войны. Не от нее, а от теперешней власти зависят условия, на которых это будет возможно. По ним тоже можно будет судить, в какой мере власть стала на уровень задач, которые перед Россией раскрылись, и освободилась от приемов и заветов революционного гнета. Это позволит каждому эмигранту видеть, в чем состоит его долг перед родиной. Но для этого ему необходимо будет преодолеть и в себе наследие нашего прошлого, без задних мыслей подчиниться истории и суметь без пристрастия оценить все стороны деятельности своих прежних противников. Возможность искреннего их примирения стала бы символом окончания революционной эпохи и восстановления внутреннего мира в России. Работать над этим, какие бы это ни встретило трудности от предвзятого недоверия и подозрения с обеих сторон, значит сейчас служить истинным интересам России»[739].
«Декларация» Маклакова вызвала весьма резкое неприятие у той части эмиграции, которая отнюдь не желала поражения России в войне, но и не видела оснований менять свое отношение к советской власти. С. П. Мельгунов писал Маклакову, что у него вызвало полное недоумение обоснование выводов, «сводящихся к призыву — идти в Каноссу». Мельгунов указывал, что, кроме двух возможных позиций — поддержки в войне Сталина или Гитлера, существовала третья, антинацистская, но не солидаризирующаяся с официальной российской властью, и «не брала ответственности за то, что делала эта власть, например, накануне вторжения немцев в пределы России», имея в виду вторжение СССР в Польшу и Прибалтику. Особое неприятие Мельгунова вызвало фактическое оправдание Октябрьской революции, плодотворности «социального сдвига», происшедшего за 25 лет советской власти. «Утверждать подобное, — негодовал старый социалист, — значит открыто свидетельствовать об интеллектуальной нищете и крахе квалифицированной русской интеллигенции»[740].
Мельгунов справедливо указывал, что положения конституции 1936 года, на которую ссылался Маклаков в качестве доказательства эволюции власти, фактически не выполняются; он не видел никаких реальных уступок власти. «Неужели потемкинские декорации принимать за реальность? Поскольку к нам просачивалась информация за эти годы, мы имеем право „без предвзятости“ сказать, что „народ“ отнюдь не с властью. Иначе как могло бы создаться такое ненормальное антипатриотическое явление, как образование „власовской“ армии или казацких отрядов из кубанских и донских беженцев? Нет, там по-прежнему аракчеевские казармы! Потому говорить об „искреннем соглашении“ со сталинской кликой — простите меня — это ничем не оправдываемая маниловщина, которая никогда не может служить „истинным интересам России“»[741].
Вполне справедливо критикуя «маниловские» представления Маклакова об эволюции советской власти, Мельгунов, в свою очередь, выдвигал вполне фантастическое предположение, что «преждевременная сдача эмигрантских позиций» ослабит «порыв освободительной борьбы, которая может начаться в России после войны»[742].
В ответном письме Маклаков, оспаривая аргументы своего корреспондента, подчеркивал, что «третьей» позиции «не было, да и быть не могло». «Она непременно соскальзывала бы в пассивную помощь одной из сторон. Недаром все левые враги Сталина во время войны перестали его обличать, чтобы не оказаться в одном лагере с Гитлером». Маклаков в сжатом виде изложил свою «философию истории», которая невольно заставляет вспомнить слова П. Н. Милюкова, осуждавшего своего постоянного оппонента за то, что тот остался адвокатом и в политике.
Он обращался к автору «Золотого немецкого ключа большевиков» и других исследований, доказывающих заговорщический характер переворота 25 октября, менее всего склонного «объективно» оценивать события 1917 года:
Вам ли, историку, надо доказывать, что в столкновении политических направлений ни у кого никогда нет ни полной истины, ни полной неправды. Пока мир стоит на антиномиях «личности» и «государства», «свободы» и «равенства», которые противоречат друг другу, а равно необходимы, как необходимо равновесие между ними, определяемое уровнем культуры, эпохи, национальности и отдельных людей, до тех пор во всех политических столкновениях у всех есть доля правды. Ее и обнаруживает после история. Вспомните, как менялась оценка Французской революции и ее людей, сколько было разоблачений и реабилитаций. Есть неправда и в демократиях, есть правды и в тоталитарных режимах, и в старом режиме, и в большевизме, и у русского либерализма; все это было перемешано. Мы думаем, что события последних годов увели нас так далеко от 17 года, что мы можем уже теперь в оценке его уже стоять на исторической точке зрения, а не на односторонних военных коммюнике современников. Это не капитуляция и не Каносса, это «подчинение истории»[743].
Маклаков признавал, что в России еще многое неясно, в том числе «кто сейчас в ней определяет погоду» — Сталин, мужики или «молодые новые коммунисты».
Но общий ход дела ясен. Россия, расслабленная и бессильная в 1917 году, оказалась сильной в 42. Народ, бросавший фронт в 17 г. и перенесший разрушение храмов и поругание мощей, заставил власть прекратить гонения на веру и защищает Россию даже партизанской войной… Могут быть скачки назад и вперед, но мое общее впечатление, что «Революция» кончилась уже давно; идет перерождение революционного взрыва на правовой порядок на новых основах. Это — здоровый процесс… Все мерзости большевизма останутся, ибо нельзя бывшее сделать небывшим. Но их забудут, как забывали всякие мерзости, и Ивана IV, и Петра Великого, и Вильгельма Завоевателя, и Робеспьера, и всех подобных[744].
Маклаков не очень верил в «порывы» освободительной борьбы в России и считал, что если даже таковые случатся, то меньше всего люди, действующие в России, будут интересоваться «вымирающей эмиграцией». Однако он более рассчитывал на эволюцию власти и на возможность для эмигрантов, в связи с этим, вернуться на родину. Вернуться, считал Маклаков, надо достойно, и не на условиях капитуляции, а в результате примирения. «Условия» примирения и излагались в его «записке».
Мельгунова, как и предполагал Маклаков, его аргументы не убедили. Он продолжал настаивать, что «третья» позиция была вполне возможна для тех, «кто не видел разницы между насилием наци и насилием большевиков (первые лишь хорошие выученики вторых) и не желал принимать ответственность за Катынь и пр., — ничего не оставалось другого в практических своих действиях, как выжидать». «Своей декларацией, — упрекал он Маклакова, — Вы и для будущего прикрываете советскую моральную наготу». Мельгунов не видел принципиальной разницы между позицией «русских патриотов» (вскоре заменивших «русских» на «советских») и позицией «маклаковской группы»