нославянскими землями власти князей Литвы общепризнана. В. Т. Пашуто, по-своему раскрывая этот тезис, писал о сговоре литовской знати и местного, западнорусского боярства, ценой некоторых уступок (дани литовскому великому князю) добившихся сохранения своих прав и привилегий, об «экспансии сравнительно молодого литовского феодального класса», борьбе Москвы «за воссоздание узурпированных земель». С ним в той или иной степени солидарны многие русские и литовские историки (последние — потому, что концепция распространения литовской власти на славянские земли представляется им более приемлемой, чем идея добровольного союза, да еще с преобладанием славянского элемента).
Впрочем, еще и в дореволюционной литературе встречались попытки «оправдать» политику литовских князей. Уже в сравнительно недавнее время (в 60-е годы XX в.) И. Б. Греков в своих монографиях довольно убедительно показал, что Великое княжество Владимирское и Великое княжество Литовское и Русское выступали фактически с одной программой — программой объединения всей русской земли (но за последним эта роль признается лишь до момента официального крещения литовцев по католическому обряду в 1387 г.). Совсем недавно белорусские ученые, решительно сломав официозную схему прежней историографии, обратились к истории Великого княжества в поисках традиций белорусской государственности. На Украине появляются работы, где (например, в трудах Ф. М. Шабульдо) исследуется роль Великого княжества Литовского в борьбе за свержение украинскими землями ордынского ига.
В этом коротком очерке предпринята попытка рассказать о том, какую роль сыграло (и могло сыграть) в истории нашей страны это государство, и о тех людях, которые предлагали иную программу, иной путь, иную цель.
Итак, в то время, когда Великороссия попала под монгольское иго, в 40-е годы XIII в., на окраине бывшей Киевской Руси внезапно появилось новое государство — Литовское княжество, еще не «великое», включавшее сперва, по-видимому, лишь восточную часть современной Литвы (Аукшайтию) и Новогрудскую землю, известную также под именем «Черной Руси».
Впрочем, имя Литвы и раньше изредка мелькало на страницах русских, летописей. С XII в., пользуясь раздробленностью Руси, дружины литовских племенных вождей совершали набеги на пограничные территории. В начале XIII в. у здешних балтов возникают племенные союзы, «старшие» князья усиливают свою власть, одним словом, происходит процесс, многократно описанный в истории других стран и народов и предшествующий образованию государства. В страшную пору Батыева нашествия земли нынешней Белоруссии, к счастью, татары обошли стороной, но угроза разорения была весьма реальна. Тем временем на севере, в землях латышей и эстов Орден меченосцев огнем и мечом насаждал христианство, угрожая и Полоцкому княжеству, и Пскову, и Новгороду, Литве и Жмуди. Опасность подступала и с запада, где Тевтонский орден подчинил себе балтийские племена пруссов и мечтал о новых завоеваниях на востоке (в 1237 г. ордена объединились и натиск на славянские и литовские земли удвоился).
На первый план для Руси выступила задача освобождения, свержения ордынской власти. Угроза с запада (крестоносцы в Прибалтике, стремление Польши и Венгрии установить контроль над юго-западными областями Руси) осложняла эту задачу, заставляла вести борьбу на два фронта. Было ясно, что именно в ходе этой борьбы определится лидер, которому суждено будет начать реализацию унаследованной от Киевской Руси общерусской программы (в тот момент еще вряд ли способной всерьез вдохновить кого-нибудь из восточноевропейских политиков, кроме золотоордынского хана, стремившегося прибрать к рукам все русские земли).
Обессилевшая Северо-Восточная Русь в XIII в. была явно неспособна возглавить эту борьбу. Эпизодические вспышки сопротивления шансов на успех не имели. Симбиоз Северо-Восточной руси с Ордой, объединение ее княжеств под властью хана и руками его нукеров, отсутствие у этих разоренных и разграбленных земель реальных сил для борьбы — все это, хотя и временно, исключало местных князей из числа возможных лидеров освободительного движения. Несколько дольше этот шанс сохраняли князья Галицко-Волынской Руси. Они (в частности, Даниил Галицкий, в 1254 г. принявший от папы королевский титул) пытались бороться с Ордой, но потерпели поражение и также вынуждены были платить дань. Татарские набеги и усилия соседних государств подчинить себе эти княжества ослабили и Юго-Западную Русь. Ордынцы вряд ли могли всерьез угрожать Новгороду, но косвенное давление на него (через великих князей владимирских) заставило и новгородцев откупаться от хана. Торговая республика, осваивавшая северные земли, не пыталась активно бороться против татар, а ее руководители не проявляли особого интереса к делам остальных русских княжеств.
Лишь княжества Запада Руси сохраняли свободу, надежно прикрытые от ордынских туменов владениями соседей, лесами и болотами. (Кстати, одно из объяснений происхождения названия «Белой Руси» — от свободных земель, земель, не плативших дани хану.) Давно обособившаяся от Киева Полоцкая земля (где «испокон веков» княжили потомки Владимира и полоцкой княжны Рогнеды), разделившись на мелкие княжества, сохраняла все же единство, когда речь шла о военных делах. Нынешняя Западная Белоруссия (Гродно, Брест) подчинялась волынским князьям, активно действовавшим в этом регионе. А с севера все чаще и чаще приходили литовские дружины: то как союзники волынских князей, то как их соперники.
Начальный этап образования Великого княжества источники, увы, рисуют довольно туманно. Историки спорят и о происхождении литовской княжеской династии (попытка русских родословцев XVI в. возвести Гедиминовичей к Рюрику, точнее, к тем же полоцким князьям, все еще принимается всерьез некоторыми авторами). Еще более запутан вопрос о том, кто же, собственно говоря, стал инициатором создания этого государства: литовская знать, захватившая русские земли (как утверждали позже, в XVI в., литовские хронисты и как до сих пор полагает большинство историков), или, как можно прочесть в некоторых публикациях белорусских авторов в последние годы, именно западнорусские княжества присоединили к себе Литву (в современном значении этого географического названия; до сих пор идут споры о местонахождении летописной Литвы; в частности, М. И. Ермолович помещает ее между Минском и Новогрудком, т. е. на территории Белоруссии). Думается, что последнее все-таки — крайность, своего рода реакция на пропагандируемую прежде теорию завоевания и порабощения белорусских и украинских земель литовскими феодалами. Тем не менее несомненно — и это признают даже авторы, отнюдь не склонные идеализировать роль Великого княжества Литовского в истории Руси,— что возникновение этого государства явилось результатом компромисса, соглашения между литовской знатью и местным восточнославянским фоярством. Следует добавить, что подобный компромисс был бы невозможен без поддержки горожан, во многих западнорусских княжествах сохранявших в политических делах решающий голос (порядки, установленные, например, в Полоцке и Витебске, были близки псковским и новгородским; даже во второй половине XV в. в Полоцке собиралось вече). А это, в свою очередь, не вписывается в каноническую схему «захвата», соглашения феодальных верхов за счет народных масс.
Литовское государство (именно государство, а не аморфный военный союз племенных княжеств) с момента своего появления на страницах летописей и хроник в 40-е годы XIII в. являлось балто-славянской державой. В его состав вошла часть современной Западной Белоруссии с Новогрудком и Восточная Литва — Аукшайтия. Затем это государство расширяется в пределах того же балто- славянского ареала, включая Жемайтию и некоторые восточнославянские земли.
Создателем этой державы был литовский князь Миндовг (в XIX в. в литовских исторических сочинениях получивший имя Миндаугаса). Изгнанный из Аукшайтии соперниками, он был принят на княжение в Новогрудке, с помощью местного боярства восстановил свою власть в Восточной Литве и приступил к методическому устранению родственников и племенных князей из других династий.
Языческая Литва и православная Новогрудщина мирно сосуществовали под властью литовского князя. Впрочем, уже в этот начальный период истории «так называемого Литовского княжества» заметна тенденция к славянизации правящей в нем балтской династии. Не все историки склонны доверять сообщению поздней (относящейся к XVII в.) густынской летописи, согласно которой в 1246 г. (т. е., вероятно, в момент вокняжения в Черной Руси) «Миндовг приять веру христианскую от Востока со многими своими бояры». Но бесспорен факт крещения в православие одного из сыновей Миндовга — Войшелка, которому отец передал новогрудское княжение. Думается, первоначально Миндовг поддерживал сына, понимая, что крещение укрепляет позиции Войшелка на Руси. Но обращение Войшелка к православию было не только политическим шагом, но и искренним порывом. С пылом неофита Войшелк стремится следовать заветам новой религии и приходит к мысли основать монастырь, самому принять монашеский сан. Планы сына рассердили отца: «...отец же его Миндовг укоревашеться ему по его житью, он же на отца своего не любовашеть вельми» (т. е. Миндовг укорял сына за образ жизни, а тот был весьма недоволен отцом). Конфликты отцов и детей в истории (и не только в истории) случались нередко. Войшелку, которого один из современных историков даже назвал «православным фанатиком», противостоял человек, вылепленный из того же теста, что и другие создатели раннефеодальных монархий: жестокий, отважный, коварный, готовый сменить старых богов на нового, христианского, но отнюдь не склонный обременять себя запретами новой религии. В Новогрудке Миндовг, вероятно, действительно делал какие-то жесты в сторону православной церкви. Но оказавшись в Литве, он через некоторое время завязал контакты с Римом и в надежде остановить натиск рыцарских орденов согласился принять католичество, получив от папы королевскую корону. Коронация Миндовга и его жены Марты состоялась, по-видимому, в Новогрудке около 1252 или 1253 г. Тогда же в Литве впервые было основано и католическое епископство.