Вэлу принесли литровую кружку пива, и он сделал долгий глоток, опустошив почти половину.
– Короче, если ты хочешь что-то конкретное сказать, то не мнись. Не нужно юлить. Все эти взгляды, вздохи… Мы твердолобые, с намеками у нас туго.
– Что же тут сказать? Ты мне интересен. Еще в клубе показался самым привлекательным. Прям мой типаж. Тогда я просто порадовалась, что повезло с клиентом, а сейчас радуюсь вдвойне тому, что наше короткое общение может продолжиться.
– Ну не знаю. Всему свое место и время.
– Хочешь сказать, мне место в борделе? А если я не считаю это постыдным и с удовольствием совмещаю две работы?
– Да ради бога, делай, что тебе угодно. Это же ты подсела ко мне за столик… Как по мне – пришла новенькая, и ладно. Справляешься, без нареканий – зашибись. Но если хочешь замутить какие-нибудь провокации, поиграться – лучше не стоит. Ни со мной, ни с моими друзьями. Они, в отличие от меня, вселили в себя какое-то чувство вины, и я не хотел бы, чтобы с твоей подачи оно культивировалось. Потому что никто из нас не сделал ничего противозаконного.
– Я никого ни в чем не обвиняю. А ты оправдываешься.
– Я бы оправдывался, если бы караулил тебя у работы, а потом пас до любимого бара, чтобы пристать с непрошеными разговорами. Но я всего лишь пытаюсь предугадать твои мотивы и сказать: расслабься уже! Тебе меня не сбить с толку, я вижу насквозь твою хитрую натуру! И если за кого-то и опасаюсь, то не за себя, а за своих друзей. Но благо и они сейчас в полном порядке.
– Валентин, ты ведешь себя как параноик. Это просто смешно. Я всего лишь хотела наладить с вами рабочие отношения. И выслеживать кого-то специально точно не стала бы. Именно совпадение, которое показалось мне вполне приятным, заставило меня заговорить с тобой. Да, я не самое скромное и зажатое существо на земле и прекрасно отдаю себе отчет в том, что мне выгоднее с вами подружиться, чем шугаться и сгорать от стыда каждый раз, сталкиваясь с кем-то из вас.
– Идет.
– Что идет?
– Такое объяснение годится. Выглядит вполне здравым. Как знать, может, я тоже все еще слегка под впечатлением от случившегося.
– Ты же ничего не помнишь, – усмехнулась Регина и отпила вишневого пива.
– Это как раз и смущает меня больше всего. Обычно я много пью и не пьянею, сохраняю здравый рассудок и ничего не забываю. А тут все пошло не по привычному сценарию. Именно это и коробит меня.
– Вот видишь! Представляешь, как мне интересно узнавать вас с другой стороны? Такими, какие вы есть на самом деле, а не теми сорвавшимися с цепи похотливыми самцами.
– Слушай, чего ты добиваешься?
Регина допила свой напиток и, отодвинув бокал подальше, посмотрела в уставшие, но все еще ясные глаза Вэла и вкрадчиво проговорила:
– Трахни меня!
Впервые за вечер он показался ей растерянным.
– Ты рехнулась, что ли? – Вэл поторопился поскорее разделаться со своим пивом.
– А что такого?
– Завтра же буду просить, чтобы меня оформили в кадры по совместительству. Это уму непостижимо! Как тебя взяли на работу?
– Да в чем дело, черт побери? Кого ты строишь из себя? Мы взрослые люди, не скованные условностями! Имеем право говорить и делать, что хотим!
– Если бы я хотел иметь с тобой хоть что-то общее, то как взрослый человек дал бы тебе об этом знать, можешь не сомневаться. Если я до сих пор этого не сделал, значит, ты меня не интересуешь. Поверь, способность раздвигать ноги перед каждым встречным еще никому не добавляла привлекательности. – Он уже встал из-за стола и договаривал последнюю фразу, нависая над ней.
– Ты передумаешь.
Регина сидела, выпрямив спину, и всеми силами старалась сохранять самообладание.
Вэл закатил глаза, покачал головой и направился к бару, чтобы расплатиться. Затем вернулся и, наклонившись над ухом Регины, проговорил:
– И не лезь к моим друзьям. Дэн женат, а Мика слишком наивен, чтобы раскусить такую гадюку, как ты. Обсуждать тебя – много чести, но если понадобится, я им открою глаза.
Он ушел, и Регина осталась в одиночестве в опустевшем тем временем заведении. Она поискала взглядом «мексиканца», но его нигде не было. Из-за жирного ублюдка все ее планы на вечер сорвались. И было уже слишком позднее время, чтобы что-нибудь изменить.
Мучаясь в агонии невысвобожденной страсти, она подумывала, не наведаться ли к Мике, который жил неподалеку от заведения, где она потерпела свое, пожалуй, первое фиаско. Но она была настолько не в настроении, настолько зла, что решила поехать домой и лечь спать. Однако сон не шел, пока она не пересмотрела видео и не зарядилась новым энтузиазмом любой ценой довести дело до конца.
На следующий день, все еще нуждаясь в хорошей разрядке, она заманила Мику в одну из пустовавших монтажных комнат и призналась, что хочет его так сильно, что не в состоянии терпеть до вечера. Мика был слегка ошеломлен, но в целом идея опасного и быстрого секса пришлась ему по душе.
Спустя несколько минут она наткнулась в кори- доре на Вэла, который явился в офис раньше обычного, и одарила его самой очаровательной и открытой улыбкой.
Надю постоянно мучило невнимание со стороны Дэна, которое она сама изо дня в день пыталась как-нибудь оправдать – занят, устал, слишком много забот. Да и вообще, вся эта семейная бытовуха – такая скука!
Она наскучила ему, наскучили дети. Что будет дальше? А дальше – еще больше детей и еще больше забот.
И меньше любви, вкупе с окончательно потерянным чувством новизны, на котором они в свое время так бодро доскакали до брака. Новизна должна перерождаться во что-то более ценное: крепкую привычку, взаимоуважение, любовь до гроба. Но они в своих отношениях больше теряли, чем приобретали.
Считая себя достаточно мудрой женщиной, Надя в большинстве случаев умалчивала о своем недовольстве. В ней сидело вполне небезосновательное убеждение в том, что ей совершенно невыгоден их развод. А она может его заклевать, он не выдержит и уйдет. Мужчины так слабы, ей-богу! При этом, несмотря на всю справедливость ее гнева, он уйдет только для того, чтобы начать новую жизнь. Снова обретет ту самую новизну и подзабытую надежду на счастье, которое будет омрачаться лишь ежемесячным вычетом алиментов из его доходов.
Порой и Наде хотелось начать новую жизнь. Но куда рыпаться с тремя детьми? Приходилось реабилитировать жизнь старую, но в одностороннем порядке у нее ничего не получалось, а какой смысл напрямую вывалить все свои недовольства? Разве можно заставить человека захотеть делать тебя счастливой?
Она не требовала слишком многого. Ей важно было лишь чувствовать его внимание, которое раньше проявлялось в мелочах: поход в ресторан, букет цветов без повода, заботливо приготовленный завтрак. К рождению второго ребенка все это исчезло из ее жизни.
В какой-то момент она устала балансировать на грани терпения и несбыточных надежд. Ей стало все равно, что будет с ними, уйдет Дэн или останется. И теперь она смогла говорить все, что думает, без страхов и оглядок на сказанное. В этом она нашла истинное удовлетворение. Ее замечания в его адрес становились все изощреннее и унизительнее.
Она начала называть его долгое отсутствие блядками, во время ссор отправляла Дэна к «его шлюхам», обвиняла в общении с «левыми телками». Но опускалась до всего этого лишь в поисках опровержения. А он, вместо того чтобы разубедить ее, развеять страшные заблуждения, лишний раз прижав к себе и убедив в неостывшей любви, уходил, насупившись, или вообще называл ее больной. Тогда она пыталась уколоть его, заявляя о его несостоятельности в семейной жизни, указывая на ошибки и попрекая равнодушием к собственным детям.
Дэн держался на удивление стойко, но максимально отдалился. Две работы и диссертация поглотили его настолько, что он даже не всегда приходил домой ночевать. «Быть может, он просто ждет рождения ребенка», – думала она. Многие так делают. А потом уходят с преспокойным сердцем и чувством выполненного долга. Ведь бросить беременную жену – это верх подлости. А все, что после родов – стечение обстоятельств.
Ее злость подогревалась ассоциацией с собственной семьей, в которой нельзя было «трогать папу». Утром папа спал, значит, надо было вести себя тихо. После обеда тоже спал – ходить только на цыпочках. Вечером смотрел телевизор или читал – не отвлекать. В промежутках ел, и это тоже почиталось за священный ритуал. Надя не знала слов «патриархат» и «тирания», поэтому безоговорочно поддерживала все мамины ритуалы в отношении папы: перемещаться бесшумно, лишний раз не тревожить, не огорчать.
Но когда мама вдруг тихо ушла, не потревожив никого своей быстротечной болезнью, внутри у Нади все всколыхнулось. Что это вообще такое? Жизнь? Это и есть жизнь?! Такая короткая, лишенная радости, отдыха, минуточки личного времени? Надя мысленно винила не только отца, но и себя. Их обоих. За то, что они полностью заполнили собой мамину жизнь, высосали из нее все соки, не позволив ей проявить хотя бы капельку здорового эгоизма.
Не в силах смириться с тем, что жизнь может быть так коротка и скудна, маленькая Надя в мельчайших деталях нафантазировала себе альтернативную реальность, в которой ее мама не умерла, а сбежала с красивым и богатым любовником за границу. В этой альтернативной реальности Надя не осуждала маму, а восхищалась ее смелым поступком, радовалась за обретенное ею счастье, получала открытки с европейских побережий. Мама больше не готовила с утра до ночи, а питалась только в ресторанах, да такими изысканными блюдами, какие только можно было вообразить девочке из девяностых. Одевалась в маленьких модных бутиках, а по фотокарточкам, которые иногда прилагались к открыткам, можно было заключить, что некоторые наряды и вовсе сшиты на заказ. У мамы больше не будет детей, потому что она много путешествовала со своим бойфрендом. И перемещались они не в семейном трейлере, а на автомобиле с откидным верхом. Мама писала, что скучает по своей девочке, но Надя в ответных письмах просила ее ни за что не переживать, ведь у нее, у Нади, в голове сейчас только учеба. Но как только она закончит школу и сдаст вступительные экзамены, обязательно навестит их, если мама и Генри (так звали любовника) не будут против.