— С этого момента поподробнее, — попросил Петруха.
— Ну, сначала ребятам тоже удавалось удерживаться в рамках приличия, — сказал Виталик. — Ракетные обстрелы, налеты беспилотников, все такое. Даже от ковровых бомбардировок удерживались. А потом Народная Освободительная Армия отправилась высаживать свой десант, а там, как на грех, мимо совершенно случайно американская авианосная группа проплывала.
— Заблудились, наверное, — сказал Петруха.
— Так оно и было, — заверил его Виталик. — В общем, случился замес, в результате которого много корабликов, в том числе и очень больших, отправились на дно, и рыбы стали сыты и довольны. Дальше эскалация только нарастала и ее было уже не остановить, а тут, как назло, в США случились очередные выборы, на которых победила одноногая негритянская женщина нескрепной, сука, ориентации, что и в самих штатах части народа не сильно-то и понравилось, и в воздухе ощутимо запахло новой гражданской войной. Ну и она не придумала ничего лучше, чем поднять ставки где-нибудь подальше от своих границ, и отправила чуть ли не весь Тихоокеанский флот к берегам Китая, и тем это тоже не сильно-то и понравилось, и случилась еще одна мощная заруба, после которой флота у сторон практически не осталось, и пришлось от морского боя к более захватывающим игрищам переходить. В итоге случился обмен ядерными ударами, Тайвань, сука, утонул на хрен, но ты же понимаешь, что суть вопроса-то на самом деле была уже отнюдь не в Тайване, а часть ракет упали на Дальнем Востоке. На нашем Дальнем Востоке, Чапай.
— И мы в стороне не остались, — сказал Петруха.
— Ну а как мы могли остаться в стороне? — спросил Виталик. — Мы ответили, потом нам ответили, потом, когда стало понятно, что уже можно, все всем ответили, и принялись решать давно наболевшие вопросики силовым порядком, а у кого ядерных бомб не было, те тоже у стенки стоять не захотели и полыхнуло уже по всему, сука, шарику, и вот мы здесь.
Он закашлялся, и пока он был занят, я пытался уложить в голове ту страшную картину, которую он мне открыл, но укладывалась она плохо. Конечно, я всегда знал, что люди идиоты, но никогда не думал, что до такой степени.
— Так что, несмотря на то, что ты хороший парень, Чапай, и я неистово уважаю твое желание все исправить, ничего у тебя, к хренам, не выйдет, — сказал Виталик, справившись с приступом кашля. — Нельзя просто вернуться в девяностые и там это как-то остановить, хоть ты массовые расстрелы устрой, потому что, если глобально, то оно не в девяностые началось, а гораздо раньше. Дело ведь не в каких-то отдельных исторических личностях, дело в самой человеческой природе, Чапай, а ее за десятилетие не изменишь. Если это вообще, сука, возможно. Один вон попытался, и того распяли, а это ведь были еще не самые людоедские наши времена. Ну, если сравнивать с тем, что потом было.
Я мог понять пессимизм человека, живущего в постапокалиптическом мире, сражающегося за консервы и вынужденного отстреливать крысопауков, но разделять этот пессимизм я, разумеется, не собирался. Не бывает абсолютно безнадёжных дел, бывают только люди, которые слишком рано опускают руки. И раз уж я вписался в эту историю, я должен довести ее до конца.
Ну, или сдохнуть, пытаясь, что тоже вариант.
— И что ты посоветуешь? — спросил я. — Как бы ты поступил на моем месте?
Виталик снова закашлялся, прикрыв рот ладонью, и когда кашель прекратился, и он убрал руку, на пальцах была кровь.
И на губах тоже.
— На твоем месте, Чапай, я бы отвалил и дал мне помереть спокойно, — сказал он.
Вот черт.
Во всей этой неразберихе, дыму и попытке укрыться от следующего вертолетного налета я и не заметил прореху на его кожаном плаще. Цвет уж больно удачный, да и темная рубаха, надетая под ним, маскировала дыру, и крови на темной ткани почти не было видно.
А крови было много. Я осторожно расстегнул плащ, отвернул в сторону пропитанную кровью рубаху и увидел несколько пулевых отверстий в очень неприятном даже для профессиональных медиков месте. А профессиональных медиков поблизости не наблюдалось, и вряд ли мы успеем дотащить его до базы, где бы она ни была, а без операционного вмешательства жить Виталику осталось недолго.
— Аптечка есть? — спросил я. Кто его знает, может быть, в бездонных карманах его плаща завалялась хотя бы пачка бинтов и несколько шприцов с обезболом.
— В машине осталась, — сказал Виталик. — Мы, сука, в бой вступать не планировали.
— Что ж ты бронежилет не надел? — поинтересовался я, раздеваясь в намерении использовать свою футболку в качестве перевязочного материала.
— Не люблю я эти штуки, — сказал Виталик. — Дышать в них тяжело.
Я оголил торс и принялся разрывать свою футболку на полосы.
— Не стоит, Чапай, — сказал Виталик. — Это не та жизнь, за которую стоит цепляться.
— У тебя там люди, — напомнил я. — Ты не имеешь права просто вот так взять и умереть.
— Я там не главный, о людях есть, кому позаботиться, так что просто отвали, — сказал он. — Тебе нужна была информация, ты ее получил. А теперь оставь меня в покое.
— Чапай, — позвал Петруха, пытавшийся перевернуть Виталика на бок.
Я посмотрел, куда он показывает, и… в общем, там все было плохо. В спине бородача было еще несколько отверстий, совсем не связанных с теми, что были спереди, и два из них были проделаны довольно внушительным калибром, и как только я их увидел, то сразу понял, что Виталик не жилец. Конечно, может быть, медицина будущего творит чудеса, но где мы и где та медицина? Даже если нам удастся все это перебинтовать, на что моей футболки точно не хватит, Виталик все равно умрет от внутреннего кровотечения, и, скорее всего, сделает это в течение нескольких минут.
Так что я решил уважить его просьбу и отказался от попыток реанимации. Если человек хочет умереть спокойно, это его право, в конце концов.
Вы же понимаете, что если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, я бы не остановился. Но таких шансов не было. Я видел много полученных в бою ранений, куда больше, чем мне бы хотелось, и понимал, когда уже нет смысла бороться.
Было даже удивительно, что он все еще жив. Любой другой человек, не обладающий его запасом прочности, умер бы еще по дороге сюда.
— Наверное, настало время для моей последней речи, — сказал Виталик, когда мы аккуратно положили его на место и запахнули плащ. — В которой я должен призвать вас отомстить за меня люто и кроваво, или, напротив, отказаться от этой мести к хренам, потому что, наверное, оно того не стоит, и надо жить своей жизнью, а не множить количество насилия в этой, сука, вселенной. Но я не буду этого делать, потому что знаю, что вы в любом случае поступите так, как посчитаете нужным.
Он откинул голову, нащупал мою руку и сжал ее, и я почувствовал, что силы в его пальцах осталось совсем немного.
— Чапай, забудь о том, что я тебе наговорил, — сказал он. — Ни один бой не проигран, пока жив последний солдат. На самом деле это ни хрена не так, я знаю, но я все равно буду в это верить. И ты, дядь Петь, тоже забудь… Вы мужчины взрослые, сами решите, что делать. Работайте, братья.
Он захрипел и жизнь покинула его некогда могучее тело.
Я посмотрел на Петруху и встретился с его остекленевшим взглядом, и я увидел ярость, которая плещется в его глазах за завесой скорби.
— Они убили Виталика, — сказал он. — Чапай, надо идти в Москву.
Глава 54
Мы похоронили Виталика здесь же, в лесу, выкопав могилу найденными при нем же ножами и выгребая землю руками. Поскольку мы не хотели, чтобы покой могучего бородача был потревожен бродячими собаками или еще какими-нибудь тварями, то старались сделать яму поглубже, так что на все про все у нас ушло несколько часов, и все это время меня не покидало ощущение, что я поступаю правильно.
Ну и желание убивать, конечно, тоже никуда не делось, и когда мы закончили забрасывать могилу ветками, Петруха повторил, что надо идти в Москву.
— Чтобы что? — спросил я.
— Чапай, я только что похоронил сына лучшего друга, — сказал он. — Так что не задавай идиотских вопросов, ладно?
— Мне не меньше твоего хочется все здесь разнести, — сказал я. — Но даже если у нас и получится, это ничего не даст. Потому что это борьба с последствиями, а не с причиной.
— Как по мне, это тоже неплохо, — сказал Петруха. — К тому же, если мы задавим их здесь, это помешает им развернуться в будущем, и одной командой хронопидоров в нашем времени точно станет меньше.
— Появится другая команда, — сказал я. — И даже если эти ребята не будут топить за ядерную войну… Фиг же знает, за что они будут топить. Может быть, за что-то еще похлеще.
— А что может быть хлеще-то?
— Пока даже думать об этом не хочу, — сказал я. — Но вот тебе практический вопрос. Как ты собираешься их здесь задавливать? Ты их ресурсы видел? А где их в Москве искать, ты знаешь? Москва — город большой… Ладно, думаю, что такая активность в любом случае будет заметна, но, если они не идиоты, они нас еще на подходе срисуют, и элемент внезапности будет утерян.
А ведь они явно не идиоты, по крайней мере, некоторые из них. Ведь в конечном итоге у них все получилось. Не знаю, как у построенного ими общества обстояли дела с идеальностью, но стройку-то они завершить сумели.
Правда, это было до того, как я узнал об их существовании и начал желать им плохого…
— И потом, — продолжал я, пытаясь воззвать к его голосу разума. — Даже мы с тобой вдвоем много не навоюем, а собирать на руинах отряд у нас тупо времени нет. Мы же не знаем, в какой момент нас отсюда выдернет. А что, если это как раз во время решающего штурма случится, и получится, что мы призвали всех этих людей — а ты еще попробуй найти здесь этих людей — на войну, с которой сами же и свалили?
— А что ты предлагаешь? — спросил он. — Сидеть здесь ровно и ждать, пока нас не дернет обратно в девяностые? А если вообще не дернет, если эта вселенская дергалка на этот раз не сработает? А если и дернет, что нам делать в этих девяностых? Патроны с тушёнкой скупать и бомбоубежища строить? Ни на чт