— А другие даты? — спросил я. — Здесь есть еще три. Тебе что, удалось сделать это несколько раз?
— Это даты, когда теряли невинность мои лучшие подруги. Они приходили ко мне и тоже пользовались моим ящиком…
Кроме этих памятных дат Лизин ящик скрывал еще одну тайну. Там лежало нечто, спрятанное в фиолетовый бархатный мешочек.
— Что это такое? — спросил я Лизу.
— Можешь открыть и посмотреть. It is my dowry, — ответила она на своем языке и добавила: — Не знаю, как это называют у вас…
Мне пришлось полезть в словарь, и, к моему удивлению, оказалось, что это слово означает приданое. Я развязал бархатный мешочек и достал из него продолговатую шелковую, вышитую золотом туфлю. Ношеную. Мужскую. Левую. Очень, очень старую.
— Ради всего святого, что это? — удивился я.
И получил совершенно невероятный ответ:
— Папская туфля. Послана из Рима в знак признательности одному из моих предков много веков назад. С тех пор хранится в семье и передается по наследству…
Что касается привычек, которые Лиза привезла из Англии в мрачную квартиру на Дорчоле, то они проявились не сразу, но чем более жестоким к нам становился дом, тем явственнее выступали на поверхность некоторые Лизины склонности. Словно она оборонялась. Из родительского дома, где ее держали в большой строгости, из школы, а затем из университета, где она постоянно сдавала трудные экзамены, Лиза вынесла ненависть к любым расспросам. Она терпеть не могла, когда ей задавали вопросы. Кроме того, от отца-адвоката она переняла манеру в любой ситуации искать и находить в своем окружении виновного, одновременно защищая себя от любой попытки возложить вину на нее, причем даже тогда, когда никто и не собирался ее ни в чем обвинять. И еще одну привычку принесла она в квартиру на Дорчоле. Лиза всеми способами противилась попыткам со стороны близких ей людей (включая меня) оказать ей любую помощь. От мелочей до вещей довольно важных. Пальто она всегда надевала быстрее, чем кому бы то ни было удавалось его подать. Садилась в машину или выходила из нее раньше, чем я успевал открыть ей дверцу. Во время путешествий хватала чемоданы, не дожидаясь моей помощи. Прекращала работу в тех или иных археологических проектах, не заботясь о том, получено ли на это согласие руководителей. Из-за чего, кстати, существенно страдала ее блестящая профессиональная карьера.
Итак, в мрачном дорчолском доме эти черты характера время от времени расцветали пышным цветом. Дом, со своей стороны, не оставлял попыток сломать нас.
Эти отношения проникли и в наши сны.
Сидели мы с Лизой как-то за завтраком. Не в огромной мрачной квартире, которая то и дело кусается, а в корчме, в деревне Бабе у подножия Космая. Ели лепешки с яйцами и каймаком и пили йогурт. В садике неподалеку от нас грелась на солнце кошка. Она из тех, которые могут хватать добычу не только передними, но и задними лапами. Это видно по тому, что время от времени она подходила к растущему возле ограды вязу и принималась точить об него когти задних лап.
Как обычно, за завтраком мы рассказывали друг другу свои сны. В последнее время такое случалось все реже, потому что теперь нас интересовали только сны определенного вида, а они снятся не так часто. Обо всех остальных мы молчим, и они скоро забываются. В то утро Лиза спросила:
— Что тебе снилось сегодня?
— Кое-что о моем теле.
— О твоем теле? И каким оно было?
— Сегодня ночью мне приснилось, что я женщина. Я видел во сне, что превратился в свою жену, то есть в тебя.
— В меня? — Лиза замерла от удивления.
— Да, в тебя. То, что я видел во сне, происходило в нашей спальне. Сначала мы занимались любовью, потом заснули, потом меня разбудило чье-то громкое дыхание. Я лежал на той стороне кровати, где лежу обычно, но я был тобой и решил, что это твой муж, то есть я, так глубоко и шумно дышит. Я подумал, что надо бы поправить ему подушку, и тут, к своему ужасу, обнаружил, что в постели, кроме меня, никого нет. Хотя вторая половина кровати была пуста, в комнате ясно слышалось дыхание и какие-то шорохи. Но еще страшнее было то, что это тяжелое дыхание, даже пыхтение, исходило откуда-то сверху (потолки у нас в спальне высотой три с половиной метра), словно кто-то храпит, стоя на кровати во весь рост. Потом эти звуки, там же на высоте, начали двигаться, перемещаться. Сначала по диагонали над кроватью, на мгновение оказавшись у меня над головой, потом дальше, пока не остановились в углу комнаты, над твоим электронным пианино «Ямаха». Я испытывал ужасный страх, но этот страх был не моим, а твоим, женским страхом. У него был продолжительный вкус, совершенно мне незнакомый. И тут вдруг это незнакомое мне тело, присутствие которого было слышно в углу комнаты, прикоснулось ко мне. Это незнакомое тело, которое дышало в нашей спальне, дотронулось до моего бока, и в тот же миг на этом месте появился свет. Холодный и нежный свет. Мое удивление было сильнее ужаса. Поверхность прикосновения увеличилась, свет распространялся вдоль моего бока. Сквозь этот свет я пытался увидеть, что или кто дышит у нас в комнате, но, улавливая очертания через мутный блеск, как сквозь слой прозрачной воды, я разглядел только окно…
— И это все? — спросила Лиза.
— Было еще что-то, может быть, произошло что-то важное, но я забыл. Я постарался как можно скорее проснуться, чтобы запомнить хоть что-то.
Как-то утром и Лиза пересказала мне странный сон. Странный не по своему содержанию, а по тому, что он предсказал.
Лизе снилось, что у нее на бедрах полопались сосуды. Проснувшись, она спросила у меня, нет ли на ее ногах лопнувших сосудов. Я ответил честно, в соответствии с тем, как оно и было, а именно, что она из тех редких женщин, у которых в ее возрасте этой проблемы нет.
— Что же тогда означает этот сон? — спросила она.
— Что ты заболеешь.
— Чем? Что-нибудь с сердцем? — продолжала она задавать вопросы.
Время показало, что это было ошибкой. Заболел я. И проблема была не в сосудах. А в сердце. Ее болезнь во сне была предвестием моей болезни наяву. А моя болезнь наяву была предвестием моей смерти…
— Я превращаюсь в тебя, а ты в меня, — сказала Лиза. — А с другими происходит что-то подобное? Помню, в детстве я очень боялась играть в прятки.
— Почему?
— Боялась, что спрячусь так, что меня никогда не найдут. И я не знала, что в таком случае будет дальше, где я останусь, если меня не найдут. Может быть, стану другой для тех, кто меня искал, и другой для самой себя. Что-то в таком роде…
Обороняясь от страха, от превращения в других людей и от квартиры и ее злых энергий, мы принялись таскать кровать из одной комнаты в другую. Успокоились мы только после того, как поставили ее так, что если посмотреть из нее в ту сторону, где ноги, и продолжить воображаемую линию, то она пересечет Дунай, который, как известно, течет из Рая, то есть из вечности.
Кроме того, мы начали заново учиться дышать. Второй раз в своей жизни я научился дышать у одного физиотерапевта после тяжелой операции. Он каждое утро приходил в мою больничную палату и занимался со мной дыхательными упражнениями. Некоторые я запомнил, передал Лизе, и дома по утрам мы часто выходили на террасу и делали их, причем в таком дыхании принимали участие все части тела. Интересно, что мы никогда не занимались этим в строго определенное время. А иногда наши занятия происходили на другой террасе, в моем доме в селе Бабе у подножия Космая.
Однажды утром, во время дыхательных упражнений, которые я делал так, как обычно, я вдруг почувствовал сначала глазами, а потом и всем телом, что нахожусь не на том месте, где я был вначале, а стою на три шага дальше, в стороне, возле маленького деревца в горшке, в углу террасы, и что я вижу, как стою и занимаюсь дыхательными упражнениями. И вижу не только себя. Вижу Дунай, который с того места, где я начал упражнения, не виден. Это меня изумило, но на следующий день, без каких-либо намерений и усилий с моей стороны, все повторилось. За завтраком я рассказал о произошедшем Лизе.
Она засмеялась и сказала, продолжая жевать:
— Со мной такое бывает всякий раз, когда я делаю дыхательную гимнастику. Я как бы умножаюсь. Вижу себя в анфиладе, в целой череде повторяющихся дверей, в каждой двери по Лизе.
— Я не уверен, что это то же самое, — заметил я.
— В чем не уверен?
— Не уверен, что мы — это та же персона, которая нас видит, когда мы, как ты говоришь, умножаемся. Может быть, за нами наблюдает кто-то другой?
— Жуть какая! Не пугай меня! — воскликнула Лиза.
— А чего тут пугаться? Почему ты думаешь, что тот, кто наблюдает за тобой твоими глазами, твой враг? Может быть, это я, тот, кто на тебя смотрит, когда ты раздваиваешься?
— Не знаю, но я чувствую, что это меня пугает, потому что не только ты превращаешься в меня, когда спишь, но и я во сне иногда становлюсь тобой…
— Мне кажется, что это лишь один из примеров появления другого тела.
— Ты знаешь исторические примеры того, что люди имели другое тело?
— Знаю. Когда Христос восстал из гроба, у Него было Его другое тело.
— По каким признакам можно сделать такой вывод?
— Хотя бы по тому, что и ученики, и другие люди, которые Его знали, не узнали Его в новом обличье.
— Да, действительно, я помню, в Библии что-то есть про это.
— Евангелист Иоанн говорит, что Мария Магдалина первой увидела Христа, после того как Он восстал из гроба. Вообще говоря, женщины в Библии гораздо прозорливее, чем мужчины… Возле пустого гроба Мария Магдалина огляделась и увидела Иисуса, который стоял у нее за спиной. Но «она не знала, что то был Иисус». Только когда Он произнес ее имя, то есть когда Он голосом своего земного тела обратился к ней, она признала Его и проговорила: «Равуни!», то есть «Учитель!».
— Значит ли это, что у Иисуса в тот момент было какое-то другое тело, которое отличалось от распятого на кресте?