«Хорошо мне живется, — говорит нэпман на рисунке Том'а в 1924 году. — Семья одета, обута, на столе и водочка, и наливочка, и семга, и балычок, и икорка… Чего мне не хватает?»
«Совести», — хмуро отвечает ему рабочий.
Возглавляли съедобную «белую гвардию» блюда, которые все-таки были доступны простым людям, — но только по праздникам: такие яства, как рождественский гусь, пасхальные куличи… Их высмеивали сильнее всего. Рождественские частушки 1924 года:
Предлагал мне милый чаю,
И гуся, и утки,
Я сказала: «не желаю,
Это предрассудки!»
…
Прежде жареного гуся
Мы едали в рождество.
А теперь моя Маруся
Аннулирует его.
Атаке подверглись и блины — одно из самых традиционных и древних блюд, ведущее свое происхождение еще из языческих времен. Совсем недавно господство блинов в русской кухне казалось вечным и незыблемым. В 1913 году был опубликован фантастический рассказ «Блинное видение». В нем описывалась казнь еретика, посмевшего отрицать блины. Но теперь такие еретики появились в реальности. Поэт Р. Волженин на Масленицу 1923 года писал (поставив в качестве эпиграфа к своим стихам слова Карла Маркса «Бытие определяет сознание»):
Я справедлив к блинам. Я не травлю блины.
Блин только снедь — не больше, чем сосиски.
Но есть разряд людей, что влюблены в блины,
Блином захвачены, блином ослеплены.
А почему — мы разберем «марксистски».
…
Осетрина. Лососина. Золотые балыки.
Белотелые, румяные, ажурные блины.
Изумрудами в графинах загорелись травники.
Чувства, взоры, разговоры на блины устремлены.
В масле — губы. В семге — зубы. Шевелятся кадыки.
Под салфеткою расстегнут отягчающий жилет.
Рюмка-вилка, вилка-рюмка — не выходят из руки.
Блин. Зубровка. — Блин. Листовка. — Блин. Опорто. — Блин. Кларет.
Все забыто у корыта в упоении жратвы.
Ест со смаком. Тусклым лаком покрываются глаза.
Слезы «братьев»? Мозг свинячий этой жирной головы
Может тронуть только сыра аппетитная слеза.
Мысли (скисли!) тихо бродят над кусочком осетра,
Над икоркой и над коркой сладострастных кулебяк…
…
Я не травлю блины. Преступно ль блин испечь?
Я подхожу к анализу марксистски:
Где БЫТИЕ одно: нажраться, выпить, лечь,
Где о жратве идет с утра до ночи речь,
Там и сознание направлено по-свински.
Общественные настроения и вправду удалось изменить: теперь лакомиться изысканными деликатесами было хоть и по-прежнему приятно, но совсем непочетно, даже неловко. Вдвойне стыдно ставить на стол «религиозные» блюда вроде творожной пасхи, куличей или рождественского гуся. Роскошь была сброшена с «кулинарного престола» — на целых два десятка лет.
Триумфальное возвращение большинства «белогвардейских блюд» произошло только в конце 30-х годов, вместе со знаменитой «Книгой о вкусной и здоровой пище».
«Вы к вину не привыкли, а грузинам будет обидно». На карикатуре ноября 1917 года пышно разодетая дамочка жалуется: «Уж если мой большевик меня прокормить не может — значит, в России действительно съестных припасов достать негде. Уж он бы добыл, потому что на все способен!»
Один из белогвардейских плакатов изображал советских граждан (как их представляли по ту сторону фронта) — иссохшие от голода скелеты толпятся у хлебной лавки, на которой красуется табличка: «Хлеба нет». На том же плакате изображен и Ленин. Он пирует за роскошно накрытым столом, уставленным разнообразными винами, блюдами с осетриной, курами, окороками… С бокалом в руке Владимир Ильич провозглашает тост: «Пью за тех, кого мы освободили от насилия и голода, кому дали возможность увидеть коммунистический рай».
Как же обстояло дело с винопитием в Кремле в действительности? Вино в Кремле было, хотя и поднимался вопрос о его запрете. Любопытный эпизод описал Лев Троцкий:
«В 1919 году я случайно узнал, что на складе у Енукидзе имеется вино, и предложил запретить.
— Слишком будет строго, — шутя сказал Ленин.
Я пробовал настаивать:
— Доползет слух до фронта, что в Кремле пируют, — опасаюсь дурных последствий.
Третьим при беседе был Сталин.
— Как же мы, кавказцы, — запротестовал он, — можем без вина?
— Вот видите, — подхватил Ленин, — вы к вину не привыкли, а грузинам будет обидно.
— Ничего не поделаешь, — отвечал я, — раз у вас нравы достигли здесь такой степени размягчения…»
«Думаю, — заключал Троцкий свой рассказ, — что этот маленький диалог в шутливых тонах характеризует все-таки тогдашние нравы: бутылка вина считалась роскошью».
Видимо, этот разговор не забылся и самому Ленину. В 1921 году, когда Сталину предстояла операция, Владимир Ильич направил записку его лечащему врачу: «Очень прошу послать Сталину 4 бутылки лучшего портвейна. Сталина надо подкрепить перед операцией»…
Ленин иногда выпивал немного вина на охоте. Его шофер Степан Гиль вспоминал такой случай: «У одного из нас оказалось немного вина. Владимир Ильич первый предложил:
— Надо подкрепить силы. Выпейте-ка, товарищи!
Некоторые стеснялись пить. Ильич это заметил:
— Если пьете, нечего стесняться. Пожалуй, и я с вами выпью за компанию…».
Что же касается более крепких напитков, чем вино, то они и в Кремле, и по всей стране оставались под запретом. Как это ни забавно, но большевики не решились отменить «сухой закон», введенный еще императором Николаем II. Газета «Вечерние вести» писала в 1918 году: «Ждали от советской власти отмены романовского запрета, как красного яичка к светлому празднику. Убежденные алкоголики готовы были прекратить всякий саботаж и признать советскую власть. Миг един, и нет волшебной сказки…»
Когда в морозы чинили мост через Волгу, то потребовалось разрешение самого Ленина, чтобы выдать рабочим спирт. Он встревожился: стал доказывать, что спирт не греет, а охлаждает, и поэтому в швейцарских горах при восхождении на вершины совершенно запрещается брать с собой спиртные напитки как способствующие замерзанию.
— Другой выпьет, — говорил он, — захмелеет, пойдет на эту ужасную высоту, да еще сорвется и расшибется! Что мы тогда будем делать? И это несчастье совершится из-за нашего решения выдавать спирт.
В конце концов Ленин уступил, но распорядился выдавать спирт только после работы. Он спрашивал у инженера:
— А как вы выдавали спирт рабочим?
— После работ.
— По скольку?
— По полстакана.
— И пили?
— Пили весьма охотно.
— И не обжигались?
— Нет, не обжигались… Сейчас же закусывали хлебом.
— А пьянели?
— Почти никто… «Для сугрева…» — говорили рабочие.
— «Для сугрева»… — раздумчиво повторил Ленин, качая головой. — А все-таки лучше бы горячих щей с мясом, да кашу, да чай… Это было бы посытней и потеплей… Ведь все это только плохая привычка, предрассудок.
Казалось, пройдет немного времени — и этот «предрассудок» уйдет в прошлое. Журнал «Смехач» в фельетоне описывал воображаемый 1994 год. В этом будущем водка сохраняется только в качестве экспоната в музее старого быта. «Крестьяне нюхали самогонку, содрогаясь от омерзения.
— Если такой отвратительный запах, — проговорил молодой крестьянин, — какова же она на вкус?
— Вкус убийственный, — ответил профессор».
Но вышло иначе… «Сухой закон» в России ненадолго пережил самого Ленина: уже осенью 1924 года он был отменен. «В Москве событие, — записывал в дневник писатель Михаил Булгаков, — выпустили 30-градусную водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой» (в честь нового главы Совнаркома Рыкова. — А.М.). Отличается она от «царской» водки тем, что на десять градусов… слабее, хуже на вкус и в четыре раза ее дороже». Вскоре после начала продажи «рыковки» появился такой анекдот: «Встречает на том свете Николай II Ленина:
— Что, Владимир Ильич, и вы водочку выпустили? А сколько градусов? Тридцать? Эх, Владимир Ильич! И стоило вам из-за десяти градусов революцию делать! Ведь можно было столковаться…»
«Шкрабы голодают». Речь Ленина хорошо узнаваема, и дело тут не только в рассыпанных по ней характерных словечках вроде «батенька». (Еще одно его излюбленное слово — «гвоздь»: «В чем гвоздь и суть этой борьбы?..» «В этом гвоздь дела». «Вот тут-то и гвоздь!» «А в этом весь гвоздь вопроса».)
Бросается в глаза, что Владимир Ильич очень непринужденно, раскованно обращался с языком. В его сочинениях мы то и дело встречаем такие, например, своеобычные выражения: никчемушние речи… пустяковиннейшая вещь… ничего-ничевошеньки… злостное зубозаговариванье… долбня… топырщатся же подобные слизняки… присосеживающиеся к революции старые бабы… и т. п. «Подумайте капельку, чуточку, крошечку, — уговаривает он товарищей. — Подумайте малюсечку…»
Для создания новых слов Ленин сотни раз пользовался приставкой «архи». Кажется, нет слова, которое Владимир Ильич не сумел бы украсить своей любимой приставкой: архискандал, архиглупость, архинагоняй, архирадует, архисклочно, архивредно, архимахровый, архипошлый, архиядовитый, архивздор, архибезобразие… Чуть реже он использовал приставку «сверх»: сверхмного, сверхподлость, сверхнаглость, сверхчудовища…
Очевидно, Ленина следует считать одним из авторов таких слов, как «большевики» и «меньшевики». Он даже пытался улучшать эти слова — урезал их до «беков» и «меков», но такую замену язык уже не принял. А сторонников ПДР (либеральной Партии демократических реформ) Ленин уже с откровенной издевкой именовал «педераками»… Между прочим, партийная кличка Ульянова тоже порождала новые слова. «Синий журнал» вскоре после Февраля называл Ленина «родоначальником 27 новых слов (ленинцы, ленинизм, ленинщина, по-ленински и проч. и проч.)».
Язык в те годы вообще легко рождал новые слова. Еще до 1917 года были придуманы такие сокращенные слова, как эсеры, эсдеки, кадеты и т. д. После Февраля новые слова обрушились на страну настоящим валом. Джон Рид передавал ворчание одного петроградского швейцара в дни революции: «Ох, что-то будет с несчастной Россией!.. Сорок пять лет живу на свете, а никогда столько слов не слыхал».