Традиционные театры после Октября 1917 года стали одним из островков канувшей в Лету дворянской культуры. Неудивительно поэтому, что в печати они подвергались постоянной критике. Характерная шутка начала 20-х годов:
«— Почему этот театр называется: Большой Государственный Академический?
— Ну, что же непонятного. Большой — потому, что рядом с Малым, Государственный — потому, что государственные деньги зря переводит, а насчет Академического — так это просто так, для затемнения…»
Ленин во многом разделял подобный критический настрой. Хотя сам и любил театр. «Оперу любил больше балета», — замечала о нем Крупская. В 1901 году Владимир Ильич писал матери: «Был на днях в опере, слушал с великим наслаждением «Жидовку»: я слышал ее раз в Казани (когда пел Закржевский), лет, должно быть, 13 тому назад, но некоторые мотивы остались в памяти». Однако, возможно, именно потому, что Ленин питал личную слабость к опере, теперь он считал своим долгом добиваться ее закрытия.
«Должны ли мы, — риторически спрашивал Ленин в 20-е годы, — небольшому меньшинству подносить сладкие, утонченные бисквиты, тогда как рабочие и крестьянские массы нуждаются в черном хлебе?.. В то время как сегодня в Москве, допустим, десять тысяч человек, а завтра еще новых десять тысяч человек придут в восторг, наслаждаясь блестящим спектаклем в театре, — миллионы людей стремятся к тому, чтобы научиться по складам писать свое имя и считать, стремятся приобщиться к культуре, которая обучила бы их тому, что земля шарообразна, а не плоская и что миром управляют законы природы, а не ведьмы и колдуны совместно с «отцом небесным».
«Да, — соглашался Ленин, — балет, театр, опера, выставки новой и новейшей живописи и культуры — все это служит для многих за границей доказательством того, что мы, большевики, вовсе не такие ужасные варвары, как там думали… Но, признаюсь, мне больше по душе создание двух-трех начальных школ в захолустных деревнях, чем самый великолепный экспонат на выставке».
В феврале 1921 года, когда Ленин был в гостях у студентов Вхутемаса, он спросил:
— Ну, а в оперу ходите?
— Там уж совсем для нас нет ничего интересного!
— Как же так, — лукаво удивился Ленин, — а вот товарищ Луначарский очень бьется за то, чтобы сохранить оперу.
Зашла речь об опере «Евгений Онегин». Все пылко выступили против:
— Все мы единодушны против «Евгения Онегина». «Евгении Онегины» нам в зубах навязли…
— Вот как, — засмеялся Ленин, — вы, значит, против «Евгения Онегина»? Ну, уж мне придется тогда быть «за», я ведь старый человек.
— Да, Владимир Ильич, мы надеемся, что и вы с нами будете против этого нытья. Теперь для этого просто времени не хватает.
— А я, — признался Ленин, — грешным делом, люблю слушать эту оперу.
Трудно сказать, повлиял ли на Ленина этот спор, но летом того же 1921 года он внес в Политбюро предложение о закрытии Большого театра. Он пояснял: «Неловко содержать за большие деньги такой роскошный театр, когда у нас не хватает средств на содержание самых простых школ в деревне».
«Я на одном из заседаний, — вспоминал Луначарский, — оспаривал его нападения на Большой театр. Я указывал на несомненное культурное значение его. Тогда Владимир Ильич лукаво прищурил глаза и сказал: «А все-таки это кусочек чисто помещичьей культуры, и против этого никто спорить не сможет!»… Специфически помещичьим казался ему весь придворно-помпезный тон оперы». Предложение Луначарского сохранить Большой театр Ленин назвал «совершенно неприличным». «Все театры советую положить в гроб», — категорично заявил Владимир Ильич.
И Ленин… проиграл, остался в меньшинстве. Вот как описывал эту историю В. Молотов: «Летом 1921 года Ленин предлагал закрыть Большой театр. Говорит, что у нас голод, такое трудное положение, а это — дворянское наследство. В порядке сокращения расходов можем пока без него обойтись… И провалился Ленин. Большинство — против… Я помню, что я тогда и голосовал в числе тех, которые не согласились… Единственный раз, когда я голосовал против Ленина».
Метр, литр, грамм и новый календарь. После Октября взамен старинных аршинов, верст и фунтов в России утвердились новые единицы: метры, километры и килограммы. В свое время они были введены еще в революционной Франции. Из всех перемен революции эта встретила, пожалуй, меньше всего сопротивления. Хотя среди простого народа ее приняли не сразу. Характерная шутка из печати того времени:
«Метрическое.
— Прихожу в молочную, дайте, говорю, молока…
— Литр вам?
— Не литр, а молока…
— Литр?
— Да молока же…
— Литр?!!!
— Ну, дайте хоть литр…
Дали этого самого литра, а оно, оказывается, ни дать ни взять — молоко…»
Гораздо большее противодействие вызвало в обществе введение григорианского календаря. Согласно подписанному Лениным декрету, после 31 января 1918 года наступало не 1 февраля, а 14-е. Россия, таким образом, догнала по календарю Европу, от которой отставала в XX веке на 13 суток.
Однако православная церковь не пожелала подчиняться этому декрету и переходить на новый стиль. Таким было общее настроение верующих, изменить которое не удавалось. В столь упорном неповиновении власти усматривали явный вызов и старались его сломить. Часть духовенства в 20-е годы все-таки перешла на новый стиль. Шутки 1923 года (из журнала «Дрезина»):
«Успевают.
— А Успение вы, батюшка, как праздновали, по старому или по новому?
— А и так, и сяк, милая.
— Как же это вы успеваете?!
— А на то, милая, оно и Успение… Хе-хе-хе».
«— Трудно договориться насчет рождества! Бабушка желает праздновать по старому стилю. Маменька по новому, а папаша — по Петротекстилю: говорит, — когда жалованье выдадут, тогда и праздник!»…
В конце концов, однако, государство смирилось с тем, что церковь живет по старому, юлианскому стилю. Острая борьба с церковью не утихала вплоть до 40-х годов, но шла уже по другим вопросам.
«Талантливая книжка озлобленного белогвардейца». Ленин очень любил читать черносотенную и другую правую печать. Он считал, что она выражает взгляды врагов гораздо откровеннее, честнее, чем умеренная. «Жаль, — замечал он, — что социал-демократы не ловят этих искорок правды у черной сотни». В 1917 году, скрываясь от ареста, Ленин спрашивал товарищей: «Нельзя ли достать газет крайних правых партий?»
«Приходилось доставать, — вспоминал журналист Юкка Латукка. — Особенно набрасывался Ильич на черносотенные газеты».
Эту свою привязанность к писаниям врагов Ленин сохранил и после Октября. М. Скрыпник вспоминала, как он читал кадетские газеты: «Вот он взял свежий номер «Речи»… Читая… Ленин не раздражался, наоборот, посмеивался с довольным видом… Глядя на него в эти минуты, я вспоминала известные слова Бебеля: «Если нас поносят наши враги, значит, мы поступаем правильно». Однажды она спросила, почему кадетские газеты до сих пор продолжают выходить.
«Закроем газеты, — отвечал Ленин, — не будем знать, что думают о нас наши враги».
Впрочем, в августе 1918 года, когда гражданская война заполыхала вовсю, либеральные газета в красной России все-таки закрыли, и они перекочевали в Россию белую. Однако независимые издания в Советской республике выходили и позднее, вплоть до середины 20-х годов, и Ленин их внимательно читал.
В 1921 году русский сатирик и юморист Аркадий Аверченко выпустил в Париже сборник рассказов «Дюжина ножей в спину революции». Вскоре Ленин напечатал в «Правде» свой отзыв, озаглавленный «Талантливая книжка». «Это, — писал Ленин, — книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца Аркадия Аверченко… Большая часть книжки посвящена темам, которые Аркадий Аверченко великолепно знает, пережил, передумал, перечувствовал. И с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов. Огнем пышущая ненависть делает рассказы Аверченко иногда — и большей частью — яркими до поразительности. Есть прямо-таки превосходные вещички, напр., «Трава, примятая сапогами», о психологии детей, переживших и переживающих гражданскую войну.
До настоящего пафоса, однако, автор поднимается лишь тогда, когда говорит о еде. Как ели богатые люди в старой России, как закусывали в Петрограде — нет, не в Петрограде, а в Петербурге — за 14 с полтиной и 50 р. и т. д. Автор описывает это прямо со сладострастием: вот это он знает, вот это он пережил и перечувствовал, вот тут уже он ошибки не допустит. Знание дела и искренность — из ряда вон выходящие».
Ленин пересказывает содержание одного из рассказов («Осколки разбитого вдребезги»), где два «бывших» — директор завода и сенатор — тоскуют о прошлом. «Оба старичка вспоминают старое, петербургские закаты, улицы, театры, конечно, еду в «Медведе», в «Вене» и в «Малом Ярославце» и т. д. И воспоминания перерываются восклицаниями: «Что мы им сделали? Кому мы мешали?»… «Чем им мешало все это?»… «За что они Россию так?»… Аркадию Аверченко не понять за что. Рабочие и крестьяне понимают, видимо, без труда и не нуждаются в пояснениях».
В сборнике Аверченко был и рассказ, высмеивавший лично самого Ленина. Он изображал его в виде «мадам Лениной», взбалмошной и капризной супруги товарища Троцкого. По этому поводу Ленин высказался так: «Когда автор свои рассказы посвящает теме, ему неизвестной, выходит нехудожественно. Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете». Свой отзыв Ленин завершал пожеланием: «Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять». Это пожелание было исполнено: рассказы из «Дюжины ножей…» вошли в советский сборник Аверченко «Осколки разбитого вдребезги» (1926). В книгу включили и довольно хлесткие оценки советской власти (сатирик, например, приписывал чекистам лозунг «Палачи всех стран, соединяйтесь!»).