— Но почему я был избран?
— Потому что был самым совершенным из всех.
— Почему тогда Тридцать возглавлял не я?
— Я тебя не понимаю.
— Как избирают главу?
— Не знаю. Ты никогда мне не говорил.
— Тогда угадай, Сербитар.
— Он должен быть самым лучшим. Самым…
— Совершенным?
— Я сказал бы «да», но уже вижу, к чему ты клонишь. Если ты был самым совершенным, почему тогда главой был Магнар? Ну, так почему же?
— Ты видел будущее и должен был видеть и слышать этот наш разговор. Скажи мне сам.
— Ты же знаешь, что я ничего не видел. Мне недосуг было заниматься подобными мелочами.
— О, Сербитар, ты так ничего и не понял! Ты как раз и занимался мелочами — бессмысленными и ничтожными. Какое этой планете дело до того, падет Дрос или нет? Мало ли замков пало за минувшие века? И что значит для Вселенной их судьба? Или наша смерть?
— Скажи тогда, отец настоятель, — как избирается глава Тридцати?
— А ты еще не догадался, сын мой?
— Кажется, догадался.
— Тогда скажи.
— Он самый несовершенный из братьев? — тихо спросил Сербитар, глядя зелеными глазами в Лицо Винтара и жадно надеясь услышать, что это не так.
— Да, самый несовершенный, — печально повторил Винтар.
— Но почему?
— Чтобы сделать его задачу еще более трудной. Чтобы дать ему возможность возвыситься до своего поста.
— А я не справился?
— Еще рано судить об этом, Сербитар.
Глава 24
День ото дня все больше людей покидало осажденный город — они грузили пожитки на телеги, тачки или на спины мулов, и бесконечная их вереница змеилась к пока еще безопасным Скодийским горам и к лежащей за ними столице.
Этот исход ставил перед защитниками новые задачи. Бойцам приходилось отрываться ради таких дел, как очистка выгребных ям, поднос припасов и приготовление еды. Войско, и без того малочисленное, разрывалось надвое.
Взбешенный Друсс требовал закрыть городские ворота и пресечь уход жителей. Рек заметил на это, что для охраны южной дороги потребуется еще больше солдат.
В это время защитников постигло первое поражение.
В день Вершины Лета, через десять недель после начала осады, пал Музиф, и в крепости воцарился хаос. Надиры проломили стену в середине и вклинились на убойную землю за ней. Защитники, оказавшись под угрозой окружения, отступили и бросились к огненным канавам. Дисциплина дрогнула, началась паника, и два мостка рухнуло под тяжестью бегущих солдат.
Рек на Кании, третьей стене, до последней минуты тянул с приказом о поджоге канав. Друсс, Оррин и Хогун взобрались наверх в тот самый миг, когда горящие стрелы зажгли огонь. Но за завесой пламени остались более восьмисот дренайских воинов — они вели безнадежный бой, и их тесные, огражденные щитами кольца таяли с каждым мигом. Люди на Кании отворачивались, не в силах видеть напрасной гибели своих товарищей. Рек следил за сражением, стиснув кулаки. Бой длился недолго: дренаев, во много раз уступавших числом неприятелю, перебили, и тысячи кочевников завели победную песнь.
Они стояли перед огнем и пели, размахивая окровавленными мечами и топорами. Мало кто на стенах понимал слова. Но этого и не нужно было. Смысл песни был ясен и пронзал каленым железом душу и сердце.
— Что они поют? — спросил Рек у Друсса, когда старик отдышался после долгого подъема по веревке.
— Это песнь торжества:
Мы надиры,
Вечно юные,
Кровью писаны,
Сталью пытаны,
Победители.
Надиры за огненной завесой ворвались в госпиталь и перебили раненых — одних на койках, а других вытащили на солнце, чтобы их видели товарищи на стене. Страдальцев изрешетили стрелами или медленно изрубили на куски. Одного прибили к ставням казармы, и он висел там, исходя криком, два часа, пока его не четвертовали и не обезглавили.
Убитых дренаев, сорвав с них оружие и доспехи, бросили в огненные канавы, и смрад горелого мяса стоял в воздухе и ел глаза.
Жители хлынули из южных ворот потоком, и город опустел. Солдаты бросали оружие и уходили вместе с горожанами. Согласно приказу Река никто не пытался остановить их.
В домишке близ улицы Мельников Мейри успокаивала дитя, плачущее у нее на руках. Шум на улице пугал ее — соседи грузили имущество на повозки, запряженные волами или дойными коровами. В городе настал кромешный ад.
Мейри баюкала ребенка, мурлыча колыбельную и целуя его тугие кудряшки.
— Я должен вернуться на стену, — сказал ее муж, высокий мужчина с темными волосами и большими голубыми глазами. Он очень устал, исхудал, и глаза у него ввалились.
— Не уходи, Карин, — попросила она.
Он опоясался мечом.
— Как так — не уходи? Я должен.
— Давай уйдем из Дельноха. У нас в Пурдоле друзья, ты найдешь там работу.
Он не отличался проницательностью и не уловил в ее голосе отчаянную нотку, не увидел растущей, паники в ее глазах.
— Не позволяй этим дуракам пугать тебя, Мейри. Друсс по-прежнему с нами, и мы удержим Канию — обещаю тебе.
Дитя уцепилось ручонками за платье матери, успокоенное мягкой силой отцовского голоса. Мальчик был слишком мал, чтобы понимать слова, но интонацию понимал прекрасно. Шум на улице словно отступил куда-то, и ребенок уснул у матери на плече. Но Мейри была старше и умнее его, и для нее слова оставались просто словами.
— Послушай, Карин, я хочу уйти. Сегодня же!
— Я не могу сейчас говорить с тобой. Я должен вернуться. Увидимся позже. Все будет хорошо. — Карин поцеловал жену и вышел в уличное столпотворение.
Она огляделась, припоминая: вот этот сундук у двери подарили им родители Карина. Стулья сделал ее дядя Дамус — с душой, как он делал все. И сундук, и стулья они привезли сюда два года назад.
Хорошо ли им жилось эти два года?
Карин — добрый, заботливый, любящий муж. Очень хороший человек. Уложив ребенка в колыбельку, она прошла в маленькую спальню и закрыла от шума окно. Скоро придут надиры. Дверь разнесут, и грязные дикари ворвутся сюда, разорвут ее одежду…
Мейри закрыла глаза.
«Друсс по-прежнему с нами», — сказал он.
Глупый Карин! Добрый, любящий, заботливый, глупый Карин. Глупый мельник.
Она никогда не была по-настоящему счастлива с ним — но, быть может, никогда не поняла бы этого, если б не война. Ей жилось с ним совсем неплохо. Потом он вступил в гарнизон крепости и явился домой такой гордый в своем дурацком панцире и слишком большом шлеме.
Глупый Карин. Добрый Карин.
Дверь открылась, и вошла подруга Делис с покрытыми дорожной шалью светлыми волосами, в тяжелом плаще на плечах.
— Ну, идешь ты? — спросила она.
— Да.
— И Карин с тобой?
— Нет.
Мейри быстро собрала пожитки, затолкав их в выданный Карину полотняный мешок. Делис отнесла мешок в повозку, а Мейри взяла сына из колыбели и завернула еще в одно одеяльце. Потом открыла сундучок и нашла под бельем мешочек с серебром, который прятал там Карин.
Она не потрудилась закрыть дверь.
В замке Друсс костерил Река и клялся убить всякого дезертира, которого узнает в лицо.
— Опоздал, ты с этим, — сказал Рек.
— Да будь ты проклят! У нас осталось меньше трех тысяч человек. Думаешь, мы долго протянем, если будем мириться с дезертирством?
— А долго ли мы протянем, если не будем с ним мириться? — огрызнулся Рек. — Так и так нам конец. Сербитар говорит, что Кания продержится два дня, Сумитос около трех, Валтери столько же, а Геддон и того меньше. Итого десять дней. Десять жалких дней! — Молодой князь, облокотившись на перила балкона над воротами, смотрел на ползущий к югу караван. — Погляди на них, Друсс! Крестьяне, пекари, купцы. Какое право мы имеем просить их умереть? Ну, падет крепость — им-то что? Не станут надиры убивать всех дренайских пекарей до единого — народ просто сменит хозяев, только и всего.
— Уж больно легко ты сдаешься, — прорычал Друсс.
— Я человек здравомыслящий. И не талдычь мне больше про свой Скельнский перевал. Я-то никуда не собираюсь.
— С тем же успехом можешь и собраться. — Друсс тяжело опустился на обитый кожей стул. — Ты уже потерял надежду.
Рек отвернулся от окна, глаза его горели.
— Ну что вы за народ такой, воины? Добро бы вы еще изъяснялись избитыми фразами — хуже, что вы ими и думаете. Потерял надежду, скажите на милость! Было бы что терять. Эта затея была безнадежна с самого начала — однако мы делаем то, что можем, и то, что должны. Ну, собрался молодой крестьянин домой к жене и детям. Пусть едет! Он всего-навсего проявляет здравый смысл, чего таким, как мы с тобой, не понять. О нас споют песни, а он позаботится о том, чтобы было кому их петь. Он растит — мы разрушаем. В конце концов, он хорошо исполнил свою роль — он дрался как мужчина. И это позор, что ему приходится бежать отсюда тайком.
— Так почему бы нам всех не распустить по домам? Станем с тобой рядышком на стене и попросим надиров подходить поочередно, на рыцарский манер.
Рек внезапно улыбнулся без тени раздражения и гнева.
— Я не стану с тобой спорить, Друсс. Я восхищаюсь тобой больше всех на свете — но думаю, что тут ты не прав. Налей себе вина — я сейчас вернусь.
Менее чем через час во всех частях был зачитан указ князя.
Бреган сообщил эту новость Джиладу, закусывавшему в тени госпиталя под западным утесом, в который упиралась Кания.
— Мы можем идти домой, — крикнул раскрасневшийся Бреган. — Мы будем там к празднику урожая!
— Не понимаю. Мы что — сдаемся?
— Нет. Князь сказал, что если кто хочет уйти, то может это сделать хоть сейчас. Сказал, что мы можем уйти с гордостью, потому что сражались как мужчины — и как мужчины получаем право разойтись.
— Но крепость он не сдает?
— Нет, не думаю.
— Тогда я остаюсь.
— Но князь нас отпускает!
— А мне это ни к чему.
— Не понимаю я тебя, Джил. Все, кого ни спроси, уходят. И это ведь верно, что мы свою роль сыграли. Разве нет? Мы сделали, что могли.