— Януш, мне нужно в Москву, — взмолился Даниэль, — именно там будут поминки по Володе Высоцкому. И я должен там быть, понимаешь?!.
Молодой директор компании «Фильм Польски», умный, интеллигентный чиновник, вскочил:
— Ты спятил, что ли? Меня же с работы снимут! Куда хочешь, в любую страну, только не в СССР! Не мог ты выбрать чего-нибудь полегче? Какой-нибудь Гонконг, Тайвань, Южную Америку — все это можно устроить запросто. А ты — в Москву… Ты же антикоммунист, враг социализма. Будут большие проблемы…
Словом, все, как в песне:
Открыто всё — но мне туда не надо!
— Подскажи, что делать. Я Марине Влади обещал быть! Мне всего на одну ночь! Выручай!
Сердце чиновника дрогнуло:
— Нужен веский предлог… Допустим, ты едешь на встречу со знаменитым советским режиссером договариваться о будущих съемках с обязательным участием польской стороны. Пани Ядзя, — обратился он к секретарше, — пишите… Понимаешь, мы должны щегольнуть важной, знаменитой фамилией, чтобы выглядело все так, будто у тебя запланирована встреча с кем-то из уважаемых Москвой вип-персон.
— Никита Михалков! — сразу назвал имя Ольбрыхский.
— Да нет, молод еще.
— Швейцер?
— No.
— Сергей Бондарчук?
— Вот! Этот подходит. Ты к нему едешь обсуждать свою будущую роль.
— Какую роль?
— Да хоть Тараса Бульбы! Тот же ляхов ненавидел, терпеть не мог! Вот такая вот идея! — и он показал Даниэлю большой палец.
Через пару часов был сооружен загранпаспорт, а в бухгалтерии «Фильм Польски» Ольбрыхскому даже выдали суточные на полдня или на ночь.
Когда самолет приземлился в Шереметьево, в сумерках Даниэль увидел Севу Абдулова, Колю Тамразова, кого-то еще из знакомых… Двинулся было в их сторону, но друзья стали подавать гостю знаки, что его еще кто-то встречает…
Навстречу Ольбрыхскому шел симпатичный, вполне прилично одетый мужчина. Даниэль сразу понял, что этот уж никак не меньше, чем в звании майора. Он подошел, пожал «гостю столицы» руку и сказал: «Знаю, зачем вы приехали. Я вас отвезу на Малую Грузинскую. А завтра утром провожу в аэропорт. Договорились?».
Даниэль лишь молча кивнул. И его тотчас провели через таможенный контроль.
В квартире Высоцкого, уже за столом, Ольбрыхский успел заметить родные лица: Марина, Белла Ахмадулина, Станислав Говорухин, Алла Демидова, Сергей Юрский, Веня Смехов, Сева Абдулов, Евтушенко, Окуджава, Никита Михалков… Напротив, вспоминал Даниэль, сидела какая-то девушка, вся мокрая от слез. «Кто это?» — тихо спросил я. — «Та самая Люся, телефонистка с международной станции, которая разыскивала Высоцкому Марину по всему свету. Помнишь «07»? Ну, «Здравствуй, это я!»?
Конечно, во время застолья разговор шел исключительно о Володе. Но когда Даниэль и Говорухин уединились на кухне, Станислав спросил:
— Ну, а там у вас что?
Ольбрыхский гордо воскликнул:
— Мы победили!
Потом стал рассказывать:
— Мне позвонил в Париж Анджей Вайда. Сказал: «Немедленно приезжай!». На следующий день я прилетел в Варшаву. «Иди на стадион, — скомандовал Вайда, — там еще сидят рабочие». «Что я должен делать?» — спросил я. — «Развлекать их!».
— Да ну, — махнул рукой Говорухин, — пустых, бессмысленных развлечений не бывает… В конце концов, это и есть одна из главных обязанностей артиста, то бишь шута. Наряду, конечно, с еще более важной обязанностью — говорить королям правду…
Поздней ночью Ольбрыхский с Влади поехали на Ваганьковское кладбище и увидели те самые гигантские костры из поломанных гитар… А утром «майор», как и обещал, приехал на Малую Грузинскую, 28 и отвез Даниэля в аэропорт прямо к трапу самолета, следующего рейсом «Москва — Варшава».
Когда режиссера Никиту Михалкова однажды спросили, каким ему представляется образ Даниэля Ольбрыхского, он молниеносно ответил: «Вижу море. Пляж. По белому песку идет абсолютно обнаженный Даниэль. На его босых ногах позвякивают шпоры…»
Впечатляющий образ, не правда ли?
Как в юности, так и в зрелые годы Ольбрыхский оставался бунтарем, которого побаивались лишний раз зацепить. Он по-прежнему оставался ярым сторонником «Солидарности», принимал участие во многих протестных акциях, был помощником Леха Валенсы.
В 1981 году Даниэль выступил ведущим на фестивале запрещенных песен, который организовала «Солидарность» в Гданьске. В нем участвовали барды со всей Польши. «К сожалению, — вспоминал Ольбрыхский, — приз получила далеко не лучшая песенка, сыгравшая на примитивных политических инстинктах: «А заднице, повернутой к Польше, особенно красной, стоит дать хорошего пинка…»
Заканчивать фестиваль на этой ноте Даниэлю не хотелось. Он вышел на сцену и сказал: «Поскольку у нас тут господствует демократия, то я, как ведущий, вовсе не обязан соглашаться с общим мнением публики. Несомненно, некоторые из выступлений бардов действительно оригинальны. Но родословную свою они ведут от замечательных российских поэтов. Прежде всего — Булата Окуджавы, а в последнее время все чаще — от Владимира Высоцкого. Он, к сожалению, недавно скончался, но песни его в Польше становятся все более и более популярны. Думаю, если б Высоцкий был жив и сумел бы получить визу в Польшу, его выступление украсило бы наш фестиваль. Мертвый визу уже не попросит. Но давайте мы с вами ему предоставим духовную визу! Пускай в этом зале на прощание прозвучит его песня».
Даниэль попросил выключить свет в зале. Люстры погасли. Прожектор выхватил из темноты одинокий микрофон, и через динамики загремела знаменитая «Охота на волков». В зале царила тишина. Момент был критический: никто не мог предугадать, как поведет себя публика. Но «Кони» звучали, и люди начали один за другим подниматься и слушать песню стоя. Так Высоцкий стал полноправным участником праздника протестной песни…
Когда там же, в Гданьске, позже открывали памятник расстрелянным рабочим, Лех Валенса пригласил к микрофону Ольбрыхского и попросил его поименно назвать имена погибших. Он читал фамилии, и многотысячная толпа отзывалась: «Он среди нас!». Это производило просто мистическое воздействие…
По окончании митинга Яцек, помощник Валенсы, отвел Ольбрыхского в сторонку и вручил свежий выпуск московской «Правды»:
— Читай, что о нас пишут русские.
«… Главари «Солидарности», ненавидящие друг друга, но одинаково мечтающие о капиталистической Польше, много лет пытались подточить весь социалистический строй. Используя ошибки, допущенные прежним руководством страны, смакуя каждую из них, растравляя души людей и провозглашая лжедемократические лозунги, главарям «Солидарности» удалось создать хаос в стране и парализовать ее экономику. Опорой и решающей силой этого хаоса являются фашиствующие элементы из молодежи… Чаша терпения переполнена. Лимит терпения, всепрощения преступных действий политических авантюристов и врагов народной Польши исчерпан…»
После 16 месяцев триумфа «Солидарности» польское правительство ввело в стране военное положение. Когда к власти пришел генерал Ярузельский, Ольбрыхский уехал на Запад. Говорили, что он покинул Польшу в знак протеста против давления на «Солидарность». Но Даниэль возражал: «Я покидал страну не в знак протеста… Точнее, не совсем так. Мне просто перестали давать работу в Польше. А великий француз Клод Лелюш звал… Конечно, на первых порах было очень трудно. Михаил Барышников или Рудольф Нуриев могли себе позволить выступать на сцене за рубежом — в танце другие средства выразительности. А оружие актера — язык. Поляку никогда не сыграть Мольера так, как это может сделать Депардье. А Роберт де Ниро никогда не сыграет на польском, как Ольбрыхский. Поэтому для меня, конечно же, остро стоял вопрос: смогу ли победить, смогу ли выдержать конкуренцию с западными звездами?».
Смог, победил. Доказал, что и на Западе он может успешно играть главные роли: и во Франции, и в Германии, и в Италии. Не только в кино, но и в театре. Этим он доказывал польским властям и самому себе, что не нуждается в коммунистическом «зонтике», что ему под ним неудобно. Он говорил: «Я предпочитаю джунгли, а не клетку, пусть даже золотую. Лучше жить свободным диким зверем…»
Даниэль десять лет жил и весьма плодотворно работал во Франции, в других странах. Все было хорошо, комфортно. Стал настоящим полиглотом. Объяснял с обаятельной улыбкой: «Учил языки, когда влюблялся. Можно сказать, учил в постели, когда обнимал женщин. Очень хороший способ познания: обнимаешь японку — немножко учишь японский, лежишь с абиссинкой — учишь абиссинский, любишь русскую — совершенствуешься в русском… Все это действительно было… Если собрать всех моих детей — разноцветная была бы толпа…»
Но все-таки Ольбрыхский вернулся в родную страну, проблемы которой его волновали, потому что «все это мое. А Франция необыкновенно красивая страна, спокойная. Но меня там ничего не волновало…».
«Бредущий обнаженным по пляжу со шпорами на босых ногах», Даниэль Ольбрыхский по-прежнему был способен как на мужественные подвиги, так и на весьма экстравагнтные поступки.
Как-то он пришел на какую-то странную, мягко говоря, фотовыставку «Нацисты». Ее организатор создал экспозицию снимков мировых кинозвезд, которые когда-либо играли на экране фашистов, а посему, естественно, были одеты в форму вермахта. Что было задумано, «Нюрнберг» над актерами? Или нечто иное?..
Во всяком случае, не разбираясь в потаенных идеях организаторов экстравагантной выставки, Даниэль выхватил саблю, спрятанную под плащом, и принялся яростно рубить в клочья эти фотографии. И Фрэнка Синатры, и Роджера Мура, и Жана-Поля Бельмондо, и свой портрет в форме наци, естественно, тоже.
Разразился грандиозный скандал. Инициаторы проведения эпатажной выставки — американские меценаты — выставили счет за причиненный ущерб: 80 тысяч долларов.
В Польше была развернута целая общенациональная дискуссия: являлся ли поступок Ольбрыхского актом хулиганства и вандализма, и является ли эта выставка художественным искусством вообще. Коллеги Даниэля поддержали, пресса — нет… Но министр культуры Польши официально приказал закрыть позорящую страну выставку. Данек вновь победил.