Отметить успех Володарский пригласил Высоцкого и еще пару друзей с Большого Каретного:
— Ну, наконец-то прорвался, тьфу-тьфу-тьфу!. МХАТ (!) берет мои «Долги»!
— Эдик, поздравляю, — Высоцкий приобнял его за плечи. — Ты бы дал почитать, а? Пока еще премьера будет… О чем пьеса-то?
— Да про одного стоящего мужика. История совершенно реальная. Я встретил его в Заполярье, знаешь, в такой засаленной старой французской тельняшке. Откуда она у него, не знаю. Молчун, всегда один — даже в компаниях, смотрит волком, спину не подставляет. Потом выяснилось, что прежде был он капитаном дальнего плавания в торговом флоте. Потом скандал с начальством — и его перевели в каботажку, по внутренним морям стал гонять суда из Мурманска по Северному пути. Понижение, понятно, серьезное.
Высоцкий кивнул, а Володарский продолжил:
— И вот во время одного рейса команда его сухогруза коллективно запила, да и он сам тоже. В общем, беда. На третий день его старпом будит: «Слушай, тут у нас такое… Якорь пропили!» — «Как пропили? Какой якорь?» — «Какой, какой… Левый носовой. Колхозникам на Новой Земле за шесть ящиков водки отдали».
У капитана, конечно, весь хмель из головы вон: как же без якоря? Построил команду: «Бандиты, вы что натворили?! Вам-то что! Дальше бухать будете, а меня посадят!». Все молчат, понурые, понимают вину. И что с того? Капитан плюнул, заперся в каюте, пьет дальше. Дня через два его снова будит старпом, радостный, зовет подняться наверх. На палубе — вся команда, а посреди, на юте, — якорь сияет на солнце.
В команде нашелся умелец, который мастерски работал топором. Матросы где-то на островах отыскали пару сухих громадных пней. Этот «краснодеревщик» выстругал две половинки якоря, точь-в-точь по размеру, склеил, покрасил, лаком покрыл — не отличишь от оригинала. «Якорь» присобачили, идут как ни в чем не бывало, заходят в Игарку…
— Красавцы! — от души захохотал Высоцкий и все остальные.
Но Володарский остановил веселье:
— Слушайте дальше. Там полагалось судно сдать другой команде. Смотрят: машинное отделение — порядок. И тут новый капитан спрашивает: «Лебедки нормально работают, а? Отдать правый носовой!». Представьте, а если бы левый? И поплыл бы этот «якорек» по волнам-по морям! А так — все нормально, подписали бумаги, и ушел сухогруз во Владик. Лихо, да? В общем, наш капитан, конечно, загудел по-черному. Но совесть заела: ведь того, кто сейчас рулит сухогрузом, посадят. А что? Сам акты подписывал! В общем, капитан мой взял и написал заяву, рассказал честь по чести, как все было. Когда бумага дошла до Владика, тот бедолага был почти уже в тюрьме…
— Что значит «почти»? — перебил Высоцкий.
— Ну, одной ногой. Суд — и на нары! Словом, наш герой спас парня, а сам он получил «пятерик». Отсидел — и оказался на забытом богом Ямале, работал мастером-буровиком во французском тельнике из своей «прошлой жизни». Вот такой человек. Поступил как мужик: по совести, а там будь, что будет. И все потерял по своей воле…
— Слушай, Эдик, у тебя, кажется, подобный сценарий был. Я что-то припоминаю! — задумчиво сказал Владимир.
— Был да сплыл. Кончаловский присоветовал сделать из него пьесу.
— Ну, за твой успех, Эдя, — предложил кто-то из гостей, — и удачу.
И — словно плотину прорвало. Неожиданно для себя Володарский стал популярным и, соответственно, процветающим драматургом. Пьесы шли по всему Союзу. Две во МХАТе, у Ефремова: «Долги наши» и «Уходя, оглянись». В Вахтанговском — «Самая счастливая», в Ермоловском — «Звезды для лейтенанта», в Пушкинском — «Яма». Куда только возможно, Володарский старался пристроить в свои спектакли песни Высоцкого. Иногда получалось.
Заработки у начинающего драматурга были весьма приличные. Благодаря агентству авторских прав гонорары капали и из провинциальных театров. В среднем набегало около четырех тысяч рублей (тех рублей!) в месяц. С чем сравнить? Зарплата союзного министра была восемьсот.
— Но мы с Володькой умудрялись все пропивать, — веселился драматург. — Я приезжал в ВААП, «охранку» — охрану авторских прав в Лаврушинском переулке. Мол, денег взаймы не дадите? Нам надо! Тетка с ужасом: мы же вам только что перевели 3800, в долг не даем. Поднимают реестр, там колонки городов, где идут спектакли… Ах, ну что же делать? Полторы тыщи хватит? Володька кивает: хватит. Я им: мол, хватит… Ужас, ужас…
Вообще-то, что касается Володи, он был очень волевой, — с уважением говорил Володарский. — Мог не пить по три, по четыре, по пять месяцев. Ни грамма. Если работал, то как отрезало. Ну, а потом срывался. Американцы говорят, в организме человеческом есть железа, которая производит определенное количество алкоголя. Когда человек начинает спиртное употреблять, он глушит эту железу, она атрофируется. А когда он завязывает, начинается алкогольное голодание. Он держится, сколько может. Совершенно искренне говорит, что бросает. Не то чтобы лукавит, он в это верит. Но потом, недели через три, приходит злоба на все и вся, и свет уже не мил. А пройдет пара месяцев, и только попадет ему на зуб — он тут же начинает жрать водку все больше и больше. Да, все мы пили очень сильно. Высоцкий трезвел, когда петь начинал, — сразу глаза яснели.
Много позже Эдуард Яковлевич признавал, что его самого от большой беды уберег брак с Фаридой Тягировой: «И алкоголь, и сигареты, и женщины. Все, что выдумало человечество, все во мне вместилось. Меня женили насильно. Я очень не хотел терять свою свободу. Но когда прошло много лет, я понял: моя жена — единственный человек, благодаря которому я не спился, не валялся под забором, меня не зарезали в драке…»
А вот Марина Влади в глазах Володарского была «черной тучей». Он говорил: «Характер у Марины был стальной — недаром все предшествующие мужья, когда о ней заходит речь, крестятся и плюются. Она сама рассказывала, как однажды повела Володьку к психологу, чтобы вылечить от запоев. Побеседовав с Высоцким, врач пригласил ее: «Мадам, дела вашего альянса довольно плохи, в представлении мужа вы являете собой огромную черную тучу». «Мадам» впала в бешенство: «Представляешь, какой идиот?! Сказала, что я туча! Какая еще туча?!».
Когда после смерти Высоцкого Марина узнала о существовании в его жизни Ксюши, то взъярилась, как тигрица, и казалось, была готова рвануть на свежую могилу, выкопать его и разорвать на части: «Мерзавец! Он и женился на мне только, чтобы ездить за границу!». Володарский пытался ее урезонить: «Марин, ну что ты мелешь? При таком раскладе он мог бы развестись, найти любую бабу и ездить точно так же». Тут она взвилась: «Что? Думаешь, если б он от меня ушел, то смог бы куда-нибудь выехать? Никогда!». Тон был непререкаемый, и стало ясно: она б его с дерьмом смешала.
Кстати, люди из ближнего круга Высоцкого, в частности Валерий Янклович, обвиняли жену Володарского, что именно она нашептала Влади после смерти Владимира о существовании некой Ксюши. И еще добавила, что от Володи у актрисы Таганки Тани Иваненко растет дочка. Недаром, видно, Высоцкий говорил в свое время: «Если меня кто-то разведет с Мариной, то это будет Фарида».
Ладно, оставим в покое Фариду Абдурахмановну.
Кроме жены, считал Володарский, палочкой-выручалочкой всегда служила работа, которой он загружался без меры. «Я трудоголик, — справедливо гордился он. — Трудоголизм родственен алкоголизму, наркомании и т. п. Наверное, это действительно какой-то выход, потому что, если я не работаю, я не умею отдыхать. Читать читаю, когда работаю, а вот чтобы отдохнуть… Я тогда просто начинаю безобразничать, пьянствовать, гудеть. Сейчас перехоронил всех, а раньше было много друзей, и, конечно, компании возникали… Зафитилишь куда-нибудь в Питер — проснешься и даже не знаешь, в каком ты городе. Вот работа и была спасением. Жена радовалась, когда я работаю: значит, дома сидит, долбит на машинке, как дятел».
К тому же, чтобы оставаться независимым, к чему он всегда стремился, нужны деньги. Это было еще одной причиной, заставлявшей его столь упорно и неправдоподобно много трудиться.
Когда переезжал из коммуналки в кооперативную квартиру, Эдуард вынес на помойку два мешка рукописей старых рассказов. Прошло лет 15, и он с тоской стал вспоминать их, не блестящих по исполнению, но замечательных по замыслу. А тогда казалось: зачем ему архив — вся жизнь впереди. Это молодость. Но в 45 уже нужно обладать умением писать сценарий не по наитию. Это работа, и очень тяжелая. Приходится себя заставлять. Энергия таланта, которая бьет в молодости, с годами ослабевает. Человек «едет» на мастерстве. Он может написать сценарий лучше или хуже, но в любом случае этот сценарий будет не ниже определенной планки.
Эдуард Володарский установил эту «планку» для себя очень высоко своими сценариями — «Проверка на дорогах», «Мой друг Иван Лапшин», «Свой среди чужих, чужой среди своих», другими — и держал ее до последнего. В любом жанре — вестерны, мелодрамы, детективы, психологические триллеры, боевики, love story…
Завистливые коллеги нередко упрекали Володарского в том, что в «погоне за длинным рублем» он унижается до халтуры. Вот это вряд ли. Достаточно просмотреть перечень его «полного собрания сочинений» сценариев, чтобы убедиться в несправедливости обвинений.
К Володарскому обращались за помощью для «доводки» того или иного явно слабого сценария. Сущестововало всеобщее братство кинематографистов. Эдуард Яковлевич говорил, что никого не интересовало, узбек ты, армянин, русский или еврей, всех заботило одно: хорошо ли ты пишешь, снимаешь, рисуешь.
Звонок из Киргизии: «Эдик! Помоги переписать сценарий!». Есть свободное время, он летел во Фрунзе, а оттуда перебирался в Казахстан. «Конечно, — не отрицал Володарский, — не всегда хотелось это делать: незнакомый материал, далекая от меня тема… Мелькала предательская мысль: да ладно, денег подзаработаю, и хорошо. Но начинаешь работать, и эта чушь испарялась, на смену приходит стыд: черт, там же в титрах моя фамилия стоять будет… И волей-неволей ты уже напрягаешь мозги, стараешься написать так, чтобы потом позора не было. Почувствовав фальшь, спотыкаешься, начинаешь перечеркивать страницу за страницей, стремишься к тому, что ты считаешь правдо