— Слушай, а давай уедем к чертовой матери отсюда!
И тут уже Владимиру приходилось вразумлять друга:
— Ну и куда мы поедем, Эдюля? Кому мы там на фиг нужны? Здесь хоть плохо, но здесь мы хоть кому-то нужны.
«Не знаю, как другие, а я верю, верю в друзей…»
… Когда разъезжались с дачи после памятного дня рождения Эдика, один из гостей с завистью оглянулся на табличку «Улица Володарского» и подсказал Высоцкому:
— Володь, ты знаешь, в Москве есть еще фабрика имени Володарского, — хохотнул беззлобно. — Там вывеска с ползабора будет. Так что ты подумай на досуге…
— Ты придумал, тебе и флаг в руки, — отмахнулся Владимир.
Идею перебраться на постоянное жительство в Подмосковье Володарскому и Фариде подсказала Марина Влади. Когда Володарские жили в коммуналке в Старомонетном, был у них пес-боксер, громадный и очень драчливый, а других собак просто ненавидел. И собачники, с которыми они пересекались на прогулках, всерьез грозили пса отравить. Посмотрев на эту картину, Влади сказала: «Нет-нет, так дело не пойдет, вам надо купить ему дачу».
Так Володарские купили псу дачу в поселке Красная Пахра, в кооперативе «Советский писатель» у поэта Семена Кирсанова, вернее, у его вдовы. Участок был немаленький — с полгектара.
— Дом в таком «пижонском» стиле, настоящий дом с историей, — гордился владением Володарский. — И мы его историю достойно продолжили: ни у кого из наших друзей дач не было, поэтому все собирались у нас. Там постоянно клубился какой-то народ, кто только к нам не приезжал!..
Это потом уже, после перестройки, рядом стали появляться громадные виллы, стало шумно, да и поселок уже не выдерживал коммуникационных нагрузок. И в середине 90-х драматург с женой и сбежали оттуда. Нашли себе другой дом. В Москве появлялся только по необходимости, будучи убежден, что все творческие люди должны жить за городом. Ибо это, по его мнению, смягчает нравы…
А до того Высоцкий с Мариной частенько бывали в Пахре у Володарских. Влади, которая во Франции жила под Парижем, в Мезон-Лаффит, мечтала и в Москве обосноваться за городом.
— Володя никак не мог построить дачу, ни в один дачный кооператив его не принимали, потому что жена иностранка, а вокруг Москвы все дачные зоны соседствовали с секретными объектами, — объяснял Володарский. — Рядом с Пахрой, например, находился городок физиков-ядерщиков Троицк… В общем, была опасность, что Влади…
Но Эдуарда осенила блестящая мысль, и он предложил Высоцкому: «Знаешь, строй-ка ты свою дачу на моем участке! Что, мы не уживемся, что ли? От прежних хозяев тут осталась времянка-развалюха для прислуги. Хочешь, строй прямо на старом фундаменте, вот пойдем-ка, посмотрим».
Высоцкий прямо загорелся, говорит: «Слушай, а что, если времянку снести и из бруса (мне обещали достать!) построить настоящий дом? Потом все равно вступлю в кооператив и дом перевезу в другое место».
Ударили по рукам. Началась эта одиссея, вздыхал потом Володарский: «Честно говоря, и я сам, а больше моя жена Фарида просто охренели от всей этой бредовины. Она готовила жрать рабочим, которые пили по-черному, вваливались в дом смотреть футбол по телику. А я замучился собирать бутылки по всему участку. Целый год пьяные шабашники доводили нас до остервенения. Марина появлялась изредка посмотреть, как идет дело. Владимир тоже иногда наведывался, Охал, ахал — и уезжал».
Соседи по кооперативу — Юлиан Семенов, Григорий Бакланов, Эльдар Рязанов, Андрей Дементьев — предупреждали Эдуарда: мол, узнают наверху, вылетишь отсюда. Володарского несколько раз вызывали на правление кооператива. Председатель грозил: «У тебя на участке Высоцкий строит дом — это вопиющее нарушение закона. Мы тебя исключим». На что тот отвечал: «Строится мой архив-библиотека. У вас у всех есть, и у меня будет».
Тем не менее к марту 1980-го дом все-таки построили. Подвели газ, Конечно, тоже не совсем законно.
Как ни странно, Высоцкий в новом доме практически и не жил. Приедет, посмотрит, а ночевать идет к Володарскому, считая, что там уютней. Несколько раз приезжал с Мариной, а когда Влади не было в Союзе, привозил с собой Ксюху… Другие гости наезжали. Когда орава сваливала, Эдик с Володей красиво пьянствовали…
А в июле Высоцкий умер. И первое, что на третий день спросила Марина у Эдуарда Яковлевича: «Как быть с домом?». Тот еще не отошел от похорон: «Не знаю». Тогда она предложила: «Раздели участок». Невозможно ей было взять в толк, что земля государственная, делить невозможно. Потом у нее возникла новая идея: «Эдик, тогда купи этот дом. Он стоит сорок тысяч».
Если б у него тогда были такие деньги, он бы их отдал — и пропади все пропадом. Но их у него не было. И Володарский предложил оставить все по-прежнему: «Пусть дом стоит как память о Володе, ты можешь приезжать и оставаться сколько угодно. Больше никто в нем жить не будет, я стану оплачивать электричество и отопление, другого варианта нет… Хотя есть один, Марина. Разбирай его и вези к себе в Париж». Ну, тут она взбесилась. А вскоре и правление подтвердило, что участки неделимы. Поднялся жуткий скандал, она считала, что я все подстроил. К тому же меня разозлило, что она только от себя выступала. Разве мать, отец, дети не имеют права на этот дом? «Нет, — говорит, — он строился на наши с Володей деньги».
Вот тогда ему и вспомнились слова Эльдара Рязанова, который еще в разгар строительства предупреждал: «Эдик, ты не знаешь Марину. Дело у вас кончится очень херово. Ни одно доброе дело не останется безнаказанным. И наказанным останешься ты!». Как в воду глядел.
Не погнушалась же вдова написать донос в Моссовет на теперь уже бывшего друга семьи Володарского. И какой! — возмущался Эдуард. По всей форме, в лучших совковых традициях, в духе 37-го года. Сообщила, что он антисоветчик, жуткий пьяница, избивает свою жену, что таким, как он, не место в Союзе советских писателей и уж тем более он не имеет права проживать в элитном писательском поселке. Заместитель Промыслова[7] Шуб дал почитать Эдуарду Яковлевичу сей опус, иронически хмыкнув: «Попали же вы в историю, Эдуард Яковлевич. Да-а-а, видать, здорово вы мадам насолили!».
— Ну и блевотина, — только и сказал Володарский. — Другого слова не подберу.
— Что будем делать? — спрашивает Шуб и показывает еще одну бумагу за подписью председателя правления кооператива, Героя Социалистического Труда Романа Кармена. В ней подтверждается, что участок неделим!
Потом на правлении Володарский вновь отстаивал свою версию: построенный дом — мой архив и библиотека. Другое дело, я брал на строительство деньги у Высоцкого. Но обязательно их верну.
А в кругу друзей говорил: «Знаете, если б я был последней сволочью, то послал бы Марину куда подальше. Потому что фамилии Высоцкого в документах даже не упоминается».
Волокита продолжалась. Умер Кармен. Председателем правления стал Дементьев. По просьбе Володарского Станислав Говорухин пробовал поговорить с Мариной, но потом отступил в некотором изумлении: «Настоящая француженка — за пять франков кого хочешь удавит». Ну что тут попишешь? Действительно, вышло по пословице: «Не делай добрых дел — не будешь наказан».
В конце концов «дачную эпопею» вынесли на публику. Одна из центральных газет напечатала открытое письмо, подписанное Мариной Влади, Жанной Прохоренко, Артуром Макаровым, Всеволодом Абдуловым и другими, в котором излагалась история, не угасавшая в Красной Пахре. Авторы заявляли: «Не хотелось предавать все это огласке. Но коль скоро Э. Володарский выступил апологетом справедливого отношения к его умершему другу, мы сочли дальнейшее умолчание невозможным. Не ему выступать в этой роли…» Тут же последовало ответное открытое письмо, авторы которого — Иван Бортник, Леонид Филатов, Николай Губенко, Александр Митта, Эльдар Рязанов и другие — вступились «за честь и достоинство» кинодраматурга. Горой на защиту «дяди Эдика» встали и сыновья Владимира Семеновича Высоцкого. Правда, аргументы младшего Никиты были чисто детскими: «Просто Эдуард Яковлевич вспыльчивый человек…»
Марине дали понять, что ее дело не выгорает. Она разозлилась и уехала в Париж. А дом как стоял, так и стоит. Нужно было найти какой-то выход. Тогда Володарский позвонил Володиному отцу: «Дядя Семен, чего делать-то?». Он говорит: «Слушай, мне в Загорянке дают участок, давай я разберу дом — там и поставим». Кстати, оценили его не в сорок, а в 15 тысяч рублей, которые Эдуард и заплатил сыновьям Высоцкого. Дом вывезли. На том все и закончилось.
Смерть Высоцкого расколола прежде казавшуюся нерушимой компанию его друзей. Володарский просто ненавидел тех, кто постоянно крутился вокруг Владимира в последнее время, и прямо заявлял: «Они убили Высоцкого!». Имея в виду и администратора Валерия Янкловича, и врача Анатолия Федотова, и фельдшера Игоря Годяева, которые поставляли поэту наркотики. Эдуард Яковлевич публично рассказывал о последней ночи поэта, подробности которой ему сообщили очевидцы: «Он ведь тогда рвался убежать из дома. Они его поймали между вторым и третьим этажом, догнали, там драка была. Они его избили, затащили обратно. Мне многие люди говорили, что в Москве в это время открыли пункты скорой наркологической помощи. Несколько десятков пунктов по Москве. Туда наркоман являлся в полном отчаянии, если он нигде не мог достать наркотики. И ему там говорили: «Сейчас поможем, сейчас все сделаем, сейчас все вколем, только скажи, где раньше брал». И Володя бы их заложил за милую душу. Потому что муки, которые, наверное, человек при этом испытывает, такие, что никакое похмелье с этим не сравнится. Они боялись, что их посадят. Вот чего они боялись!
Это потом Янклович признавал, что он наркотики доставал, а тогда вообще отрекался. Конечно, за давностью лет ему уже ничего не будет, вот он и заговорил. А тогда Володя перед ним на коленях стоял: «Дай, дай, дай», а тот говорил: «Вот отыграешь концерт, получишь».
Да, была такая трагедия, и Высоцкий с ней боролся. И очень стойко. Он мужик был настоящий. Сражался насмерть. Но учитывая его натуру — от края к краю, — это сражение закончилось не в его пользу…»