На вопрос, нужна ли такая спешка, Олег ответил: «В нашей стране надо жить по закону. Без штампа — ты ведь будешь везде со мной — не обойтись. Мы будем много ездить, жить в гостиницах. Селиться в разных номерах, что ли? Это оскорбительно. Так что, будь добра, пока я буду на гастролях, оформить свой развод» (Лиза фактически уже не жила со своим первым мужем, но формально еще состояла в браке).
Утром следующего дня на «Ленфильм» примчался отвергнутый Довлатов. Отыскал Лизу: «А я видел, как Даль возвращался к тебе… Что это значит?» — «Ты знаешь, я выхожу за него замуж», — ответила Лиза.
— Сережа, — позже вспоминала она, — очень удивился: «За этого крашеного щенка? (Даль для роли Шута обесцветил волосы.) А зачем так уж сразу замуж?..
На что Елизавета сказала: — Так получилось…
А из Москвы она получила телеграмму от Даля: «Разрешите вас поцеловать».
С Ольгой Борисовной, дочерью знаменитого филолога Эйхенбаума, Олег сразу подружился и стал называть будущую тещу Олей, Оленькой. Свадьбы как таковой не было: стандартная процедура регистрации, кафе-мороженое, бутылка шампанского на двоих. «Медовый месяц» продлился лишь три дня (у Олега начинались гастроли), которые Лизе показались самыми счастливыми в жизни.
Как честный человек, Олег предупредил Лизу: «Я дом не люблю. Я — бродяга. Так что домовитости от меня не жди». Хотя позже, завершив «экскурсию» по ее жилищу, рассматривая всякие картинки, вазочки на полочках, рисунки на стенах, признал: «У вашей квартиры есть лицо».
— Почему я вышла за Олега, хотя видела, что он сильно пьет? — размышляла молодая жена. — С ним было интересно… На съемочной площадке он бывал весел, он шутил, он был очень остроумен, он был балагуром, очень чувствовал язык и удивительные какие-то выдумывал штуки… Когда моего деда не стало, я думала, что таких людей больше нет. И вдруг в Олеге я открыла похожие черты… Вот точно так же дед раскланивался с женщинами. Так ходил. Так извинялся. Так шутил и каламбурил.
Она чувствовала себя счастливой, говорила: «Когда в моей жизни появился Олег, у меня возник смысл существования в своем доме. Он был первым, кто понял, оценил и принял мою домашность. Более того, он стал ее культивировать. Когда она сообщила другу семьи Шкловскому, что Даль приехал верхом на пылесосе, тот поразился: «Далик принес в дом пылесос?! Лизочка, поздравляю: это верный признак оседлости мужчины».
Так постепенно у них строился дом, в котором всегда было очень чисто и очень вкусно.
Но через три года все-таки она приняла решение расстаться с Олегом. Потому что все шло именно так, как в старой песне любимого Володи Высоцкого:
За пьянками-гулянками,
за банками-полбанками,
за спорами, за ссорами, раздорами…
Лиза говорила: «Он пил по-страшному просто, это было трудно… В таком состоянии его грабили, избивали, забирали в вытрезвитель. А дома он превращался в зверя: сколько раз я спасалась от него бегством!..»
Олег сам осознавал свою вину и изливал душу на бумаге: «День самосуда. Жрал грязь, и еще жрал грязь. Сам этого хотел. Подонки, которых в обычном состоянии презираю и не принимаю, окружали меня и скалили свои отвратительные рожи… Они меня сожрут, если я, стиснув зубы и собрав все оставшиеся силы, не отброшу самого себя к стенке, которую мне надо пробить и выскочить на ту сторону…»
Как-то во время встречи со зрителями в конце приснопамятного 1980 года Далю пришла записка с вопросом: «Олег Иванович, а у вас есть друзья? Кто они?». Олег, подумав секунду-другую, ответил: «Друзей у меня нет. То есть они у меня были — Влад Дворжецкий, Володя Высоцкий…» И мрачно добавил: «Я чувствую — они меня ждут…»
Говорят, подлинный талант всегда одинок. Но ответственность за его гибель не может быть возложена только на него одного. Где, как не рядом, должны быть его современники?
— Я не знал близких друзей Даля, — говорил режиссер Владимир Мотыль. — Были ли они у него? Творческой личности необходимы единомышленники, друзья, уважающие талант, способные разделить радость и горе. Но иногда я встречал Олега в окружении каких-то людей, в которых даже с большой натяжкой нельзя было предположить единомышленников. Уже после его гибели рассказывали мне, как зазывали они Олега на очередную попойку: «От гения отскакивает, — горячо убеждали самоуверенные спутники. — Тебе все можно. Подумаешь, съемка… Сыграешь ты этому… — дальше к фамилии режиссера добавлялся уничижительный эпитет. — Ничего страшного, схавает…» Если бы кто-то заставил этих «артистов» признаться, почему они не уберегли товарища, мы узнали бы, что ненависть к истинному таланту, как результат зависти посредственности, двигала поступками множества «сальери», окружавших угрюмого Даля.
И не случайно его мощно притягивал мир трагического одиночества Лермонтова:
… Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Даль сам все понимал. Не зря же писал в дневнике: «ДРУЗЬЯ… «Больней всех ран — невидимая рана, мой друг — мой враг, о подлый век обмана!». В. Шекспир. Горе мое и беда моя — от друзей моих. Только сейчас я это понял… Борьба с этими сволочами предстоит ужасная… Может быть, ОДИН? Может быть. Но себя! Хранить себя. Это ГЛАВНОЕ. Не приспособиться, не обезразличиться. Обратиться внутрь — там моя сила, моя земля обетованная. Дело — моя крепость. Никого близко не подпускать. Я — хозяин! Я — раб!..»
Олег Иванович всегда испытывал особые чувства к слову, к книге, к литературе, к тем, кто ее создает. «Писатель — как священник… «Даже если ваш отец умирает — и вы с разбитым сердцем стоите у его постели, то и тогда вы должны запоминать каждую мелочь, как бы это ни было больно». Все это сказал Хемингуэй, и если заменить в его словах «писатель» на «артист», все это точно относится к моей профессии. Это верно и честно, и в этом нет ничего героического и тем более сверхъестественного».
В почтении Олега к литературе наверняка сказывались гены, восходящие к величайшему знатоку русской словесности, лингвисту Владимиру Далю. «На заре туманной юности», оказавшись в малознакомой компании, Олег выбирал самое милое девичье личико и начинал церемонии:
— Даль! Да, сударыня, позвольте представиться — Олег Иванович Даль. Прошу любить и жаловать!
Как Даль?! Не родственник ли тому самому «Словарю»?.. Ну, а как же! И весьма близкий, — изящный треп сплетался в невидимую паутину, которая опутывала собеседницу. Случалось, Олега заносило, и он договаривался до того, что Владимир Иванович Даль чуть ли не его дядя родной или дедушка. Спохватившись, прикусывал язык: то есть не дядя и не дед, безусловно, я еще не настолько стар, но…
Словом, профессионально увлекал девушку в космические эмпиреи. И они медленно, но верно, шаг за шагом, оказывались в каком-нибудь кафе на Горького или на Невском, где, конечно же, сподручнее было продолжать задушевную беседу. Галантный Олег усаживал визави в кресло, сам устраивался напротив, небрежно подзывал официанта и заказывал бокал шампанского для дамы. А себе — большую рюмку ледяной водки. Непременно! Свой выбор Олег также объяснял наследственностью: оказывается, Владимир Иванович, кроме изысканий в области языка, считался также лучшим экспертом в кругу великого русского химика Дмитрия Ивановича Менделеева, «отца» 40-градусной. И когда возникала необходимость проверки качества напитка, тут как тут рядом оказывался предок Олега Ивановича, выступавшего дегустатором. В силу семейных традиций ему, Далю-младшему, приходится нести сей тяжкий крест поныне.
Если же всерьез касаться вопроса родственных корней Владимира и Олега Далей, то в 1987 году сотрудники Музея А. С. Пушкина, давно отмечавшие удивительное внешнее сходство между ними, обратились к авторитетнейшему судебному эксперту М. Г. Любарскому, который после тщательной сравнительной экспертизы изображений В. и О. Далей пришел к выводу о несомненной принадлежности артиста к одной из ветвей знаменитого рода, а именно — является правнуком Владимира Ивановича в пятом колене. Вот так!
К этому кинорежиссер Иосиф Хейфиц добавлял не менее веский аргумент: «Черты этого родства, думается мне, существовали в личности Олега Ивановича. Он был настоящим русским интеллигентом, знал и любил русскую литературу, писал стихи, рисовал, пел — одним словом, был разносторонне талантливым человеком. Он обладал безукоризненным вкусом, отлично владел русским языком, что, как ни странно, хочется отметить особо, как, увы, редкое явление…».
В наследство от Бориса Михайловича Эйхенбаума, ученого с мировым именем, дочери Ольге Борисовне и внучке Елизавете достался цвет, живая классика современной советской литературы. Когда в 1949 году профессора Эйхенбаума отовсюду вышвырнули на улицу с «волчьим билетом» за «безродный космополитизм», его самые верные друзья — Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Михаил Зощенко, Ольга Берггольц — не отвернулись, а стали бывать в его квартире гораздо чаще, чем ранее. И какие тут устраивались застолья! Борис Михайлович долго не мог уяснить, откуда в их доме появляются столь изысканные закуски, выпивка. «Оля! — допрашивал он дочь. — Что это? У нас же совсем нет денег!» — «Все нормально», — кротко успокаивала она отца. Борису Михайловичу было невдомек, что дорогие сердцу гости появлялись в доме, по обыкновению, с очень пухлыми портфелями и первым делом заглядывали на кухню…
Олег дотошно расспрашивал и Олю, и Лизу об их легендарном отце и деде. Они знакомили его с оставшимися в живых друзьями Бориса Михайловича — тем же Шкловским, Ираклием Андрониковым, Вениамином Кавериным. Живое общение с «литературными памятниками» напоминало открытые уроки культуры. А им тоже было небезынтересно общение с талантливым молодым человеком. Андроников, слушая в исполнении Даля стихи Лермонтова, делал вывод: «Владеет секретом Яхонтова — секретом медленного чтения». А Шкловский называл Олега «человеком совершенного движения».