традал огромный портрет товарища Сталина, и увлечение Есениным, и насмешки над Маяковским, и восхищение увиденным в американских портах, и коллекцию пластинок с песнями Александра Вертинского, и то, что в Дайрене ездил на рикшах, подрывая основы пролетарского интернационализма, и пр. Словом, набрался целый букет на восемь лет лагерей.
В Ванинском порту толпу осужденных прикладами и пинками быстро загнали в трюмы «Феликса Дзержинского». Пароход дал прощальный гудок и отправился по привычному маршруту на Колыму. Идею захватить судно и уйти к острову Хоккайдо или к берегам Калифорнии предложили фронтовые офицеры и моряки-дальневосточники. В том числе и Вадим Туманов. Но среди зэков нашелся стукач и продал заговорщиков. Конвой предупредил: при первой же попытке мятеж будет задавлен паром, пущенным в трюм: сварим живьем! Бунтовщики смирились.
В лагере он испытал все – от немыслимых унижений до каждодневного физического уничтожения. «Жил, как голый среди ножей», – говорил Вадим. Колымскими лагерями владели две группировки: сучья и воровская. Суки воровали, убивали, исполняли роль надсмотрщиков, стучали «кумовьям». Воры не сотрудничали с администрацией, с монашеской «чистотой» блюдя свой моральный кодекс.
Много позже, рассказывая Высоцкому о лагерных законах и нравах, Туманов употребил смачное слово – «беспредел». Владимир сразу зацепился:
– Как ты сказал – беспредел?
– Ты что, не знаешь, что такое беспредел? Ну это у нас в лагере говорят, когда не поймешь ничего. Беспредел – лагерь, где все были вместе: и политические, и воры в законе, и разные другие уголовники – в общем, зона, где всё и все перемешаны…
При первой же возможности Туманов бежал. Но куда ему было против цепных псов и резвого конвоя? Его поймали и снова судили. Теперь из зэка он превратился в рецидивиста. И навсегда запомнил слова рябого, зеленоглазого старшины, который, конвоируя его в изолятор, похлопал по плечу: «Ничего, Туманов. Дальше солнца не угонють, меньше трехсот – хер дадуть!»
Имелись в виду 300 граммов хлеба, которые на сутки полагались зэку в штрафном изоляторе (меньше пайки просто не было).
А потом было еще семь побегов, которые заканчивались одним:
…Бил меня целый взвод.
Аж два раза устал…
Бежать – это одно, выжить после побега – почти невозможно. Тем более в поимке беглых зэков конвоирам помогали кочующие по тайге аборигены. Поймав лагерника, они отрубали ему руки и приносили «вещдок» районному начальству, получая взамен дефицитные порох и дробь. В лучшем случае беглеца ждал карцер, ШИЗО.
«Мы сидели в железных камерах, сваренных из десятимиллиметровых стальных листов, куда заталкивали до пятидесяти человек, – рассказывал Вадим Иванович. – Зимой от прикосновения к морозной стенке на ней оставалась кожа пальцев. Летом, когда стояла неимоверная духота и каждый глоток чистого воздуха считался за счастье, приходилось делиться пространством еще и с местными насекомыми. Однажды, шутки ради, всего за полчаса узники одной из таких камер собрали пол-литровую банку вшей. Хотели ими усыпать лагерное начальство…»
Туманов не отрицал: так бы и бегал, пока не сдох бы, как собака, после очередного рывка. Или на пересылке. Но потом прозрел: «Это – самоубийство».
А тут еще пьяненький опер шепнул: «Ус хвост отбросил».
– Вы это серьезно, гражданин начальник?
– Разве такими вещами шутят?
Секунды не прошло, как Туманов уже влетел в тюремный коридор и в каждый «волчок» железных дверей камер стал орать: «Сталин сдох!»
«Понимая, что вырваться можно только благодаря работе и первыми выйдут те, кто работает лучше, – говорил Туманов, – я организовал в 1954 году из заключенных на прииске «Челбанья» скоропроходческую бригаду, рекорды которой никем не были перекрыты. Мы придумывали и внедряли технические новшества, по-своему переделывали горное оборудование, добиваясь сумасшедшей производительности. А главное, здесь впервые была предложенная мной новая схема организации труда и его оплаты – по конечному результату… Нас бросали с прииска на прииск для срочной нарезки и проходки шахт с богатым содержанием, стране нужно было золото. Власти терпели даже то, что заключенные умудрялись при мизерных, для них установленных расценках зарабатывать больше начальника «Дальстроя»…»
Туманов был в авторитете и у воров в законе, и у администрации ГУЛАГа. Расконвоированному бригадиру дали право по своему усмотрению подбирать людей для работы на приисках, в том числе даже менять вольнонаемных на своих, проверенных в деле зэков, которые, как и он, мечтали только об одном – о воле. В 1956 году выездная комиссия по пересмотру дел заключенных досрочно освободила Туманова В.И. со снятием с него всех судимостей – «за нецелесообразностью содержания в заключении…». То есть восемь с половиной лет, угробленных по чьему-то злому умыслу на зоне, оказались всего-навсего черным «пробелом» в его биографии.
Естественно, возникло желание поскорее удрать куда-нибудь подальше из этого колымского плена, забыть напрочь все и всех. Но куда? Кому ты нужен, вчерашний зэк? И где ты такую деньгу зашибить сможешь? Пораскинь мозгами, дуралей.
Он остался и создал свою старательскую артель. В первый же сезон артельщики дали полтора плана, иногда суточные нормы перекрывались в двадцать раз! Местные газеты публиковали святочные телеграммы от начальства: «Бригадиру скоропроходческой бригады Туманову… Поздравляем шахтеров бригады с большой производственной победой – выполнением суточного задания по проходке стволов на 405 %. Выражаем уверенность, что горняки, не останавливаясь на достигнутом…»
Сорок лет спустя один тумановский приятель задал ему в лоб обидный вопрос: «Вадим, а тебя не мучит совесть, что на золото, которое ты добывал, построена Лубянка?» Нет, об этом они не думали. Потому что работали во имя одной-единственной цели – скорейшего освобождения.
Туманова не могли остановить никакие силы. Это влекло к нему людей, заставляло работать с ним в таком ритме и с такой отдачей, с какой не могли работать другие. «В артели все были свободными, – потом напишет он, – то есть отсидевшими свой срок или с досрочно снятой судимостью, но никто особо не торопился возвращаться на материк».
И не потому, что материк уже пугал их отвычной жизнью, но и потому, что они были уверены в своем бригадире, в его деле. Сюда будут стекаться бывшие зэки, просить и требовать работу. Хоть конкурсы проводи. И чем больше к нему тянулись работяги, тем энергичнее сопротивлялось начальство, из-под которого он выхватывал удобный стул, понуждая принимать свой метод хозяйствования и устыжая тем самым нравы и порядки, царящие в их «доме», их «крепости» – командно-административной системе. Артельщики работали по госрасценкам, но производительнее в десятки раз. Стране нужно было золото. И государство было вынуждено терпеть их, вольных стрелков.
Он был уверен, что в ветхозаветных десяти заповедях чего-то не хватает. Например, чтобы каждый человек чувствовал себя человеком. И знал: можно все, кроме того, что нельзя! «Со мной работали тысячи человек – разных национальностей, разные специалисты, разные характеры, – говорил Вадим Иванович. – Но все они жили согласно принятому коллективом порядку». Все, кто приходил к нему устраиваться на работу, знали: кто работает у Туманова – не пьет. Употребленная бутылка водки могла обойтись старателю в 1000 рублей (при средней зарплате инженера в 120).
«Все знают о моей нетерпимости к людям пьяным, – говорил он. – В нормальном состоянии это безотказные работяги, надежные товарищи, а в окружении пустых бутылок они становятся невыносимыми. То жалкими и беспомощными, то непредсказуемо грубыми, агрессивными, часто жаждущими насилия. У всех есть психологические проблемы, каждому временами требуется почувствовать себя раскрепощенным, дать выражение своим чувствам. И я не ханжа, который не пьет и хочет лишить других маленьких радостей. Но тревожат люди, не способные устоять перед запоем. Слишком много близких людей я потерял по этой причине…»
Молодой «бугор» твердо знал: платить нужно не за то, что косят, а за то, сколько накосили. Как-то один приятель спросил его: «Зачем тебе деньги?» Вадим Иванович, смеясь, ответил: «Ты же видишь, я не очень большого роста, а без них вообще будто сгорбленный». Хотя по поводу роста он особо не переживал: «Я комплексую без денег. Когда их нет, то мне неудобно. Я не хочу жить богато, хочу жить как человек… Если меня обворовали, значит, я где-то что-то прозевал. А вот когда грабят, то неудобно и неприятно… Меня несколько раз государство грабило…»
Верно, рассчитывались с золотодобытчиками со скрипом. Главбух управления напрямик как-то предложил Туманову компромисс: «Вы – человек неглупый, сами понимаете, сполна расплатиться с вами сейчас мы не можем, иначе завтра нас самих посадят. Назовите сумму, какая бы ваших людей устроила. Пусть это будут хорошие деньги, пусть большие, но не такие, какие вы заработали на самом деле…»
Глубже философа Юрия Карякина Вадима Туманова никто не понял: «Это действительно мужик. Ведь что такое мужик? Мужик – это две вещи: дикий труд… но обязательно красивый труд. И жизнь – чтоб как ручей: и зубы ломит. И сама боль эта сладка…»
Туманов был всегда откровенен: «…больше меня в нашей стране на протяжении тридцати лет… никто не получал. Я зарабатывал – подчеркиваю, зарабатывал! – честным трудом где-то 25 тысяч в год… За всю жизнь (это установлено следствием…) я заработал 860 000 рублей, построив тысячи километров дорог, а рядом с ними всевозможные поселки, базы и аэродромы, добыв для страны триста тонн золота…» Союзный министр цветной металлургии Ломако как-то, смеясь, сказал ему: «Туманов, у тебя зарплата выше моей!» Старатель предложил ему поменяться местами, и оба расхохотались.
По своей сути, артели были дерзким вызовом существовавшей планово-государственной системе и ставили под сомнение необходимость малоэффективных госпредприятий. Артель была экономически суверенным государством со своим Госпланом, Госснабом, жилкоммунхозом и всеми прочими министерствами. Подобная самостоятельность не могла не раздражать завистливый чиновный люд. Как говорил Туманов? «Мы впервые попытались руководствоваться не инструкциями, а здравым смыслом и при этом брать на себя ответственность. Я видел, как это выпрямляет людей, уставших от бестолковщины, от глупых распоряжений, бессмысленной регламентации. Мне казалось, надо помочь человеку проявить себя, стать личностью, сделать его свободным – хорошим он станет сам».