Сглотнув, я тихонько поднялся и бесшумно переместился за стену, чтобы они меня не увидели, когда пройдут в холл. Я не хотел подслушивать этот разговор, но выбора у меня уже не оставалось.
— Оля, это решение вы должны принимать вдвоем. Не ты одна, — с укором проговорила Илона.
— Не говори ему.
— Я не могу.
— Если ты расскажешь, ты мне больше не сестра, — выплюнула Морозова.
Я с ужасом уставился на стену, за которой они разговаривали и покачал головой. Заявление слишком серьезное, чтобы быть шуткой и похоже в семейной идиллии наступила черная полоса.
На втором этаже раздались тяжелые шаги Лазарева, и я спрятался в темном углу под лестницей. Над головой противно заскрипели ступеньки, когда Оля шикнула на сестру и сладким голосом пропела:
— Игоряша, а мне сегодня 3д узи сделали. Есть фотки!
— Показывай, — рассмеялся мой друг.
Слыша, как они вдвоем поднимаются по лестнице я судорожно соображал, что делать дальше. Когда на втором этаже хлопнула дверь, и следом за этим воцарилась тишина, я вышел из своего укрытия и прошмыгнул на кухню.
Без ста грамм не разберешься, как говорят в народе. Открыв холодильник, я не нашел алкоголя и устало потер затылок. Когда за спиной раздался тонкий голосок, я вздрогнул и застыл, как вкопанный.
— Ты все слышал, да?
Развернувшись, уставился на Романову. Она стояла, обхватив себя руками в дверном проеме и смотрела на меня широко распахнутыми глазами, кусая губу и нервно дергая ногой. Я тоже молча уставился на нее, кажется, даже дыхание перехватило от отчаянного взгляда, направленного в мою сторону.
Что сказать? И нужно ли вообще? Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я заскрежетал не своим голосом:
— Хочешь поговорить?
Медленно, очень медленно, Илона кивнула.
— Бери купальник и поехали.
Снова кивок, а затем она отвернулась и быстро побежала на второй этаж. Пока она переодевалась, я взял из по-прежнему открытого холодильника две бутылки безалкогольного пива и подхватил в прихожей ключи от машины. Солнечные очки Лазарева лежали на тумбочке, я водрузил их на нос, и открыл дверь, когда шаги Романовой раздались сверху.
— Жду в машине, — крикнул, закрывая за собой дверь.
Почему-то хотелось сбежать из дома, который был похож на крепость со всеми этими датчиками. Я не понимал, что не так до этого момента. Теперь понял.
В воздухе осязаемо сквозило безысходностью.
***
Мы ехали молча, только потоки воздуха из приоткрытого окна гудели в салоне. Когда я припарковал машину у смотровой площадки и вышел на улицу, первым делом скинул футболку и бросил ее на сидение — солнце сегодня палило нещадно. Махнул на дорожку, ведущую к песку и порадовался, что выбрал место подальше от центра пляжа. Народу, конечно, было немного, но мне почему-то хотелось уединения. Подозреваю, что не мне одному.
Большие волны перекатывались на берегу — вода действительно неспокойная. Резкие порывы ветра охладили нагретую солнцем кожу, и я заметил, как руки Романовой покрылись мелкими мурашками. Добравшись до песчаного берега, мы вдвоем остановились в нескольких метрах от воды и посмотрели друг на друга.
Я не решался завести разговор о том, что произошло в доме; Илона тоже молчала. Заприметив сухой камень, торчащий из песка, я подошел к нему и опустился, подтягивая к себе одно колено.
— Какое у тебя было звание? — спросила девушка, глядя вдаль.
— Лейтенант.
— А награды у тебя есть?
— Есть. Но я не хочу о них говорить, — пожав плечами, зарыл пальцы ноги в песок и поморщился от прохлады.
— Почему? — Илона бросила на меня любопытный взгляд и снова отвернулась.
— Потому что, — вздохнул я, — Наградами, полученными на войне, не принято хвастаться.
Девушка тихо хмыкнула, но настаивать не стала. Помолчав, я посмотрел на набегающие на берег волны.
— Медаль за отвагу мне дали за спасение сержанта и еще четверых бойцов. Колонна попала под обстрел, раненых выносили фактически на себе — пока не подъехал БТР, — я зажмурился и тут же открыл глаза, когда перед ними замелькали те картинки, — Санитар только поступил на службу и был в шоке, пришлось колоть обезболивающее самому. Водитель ЗИЛа, шедшего перед нами получил две пули в ногу — тоже самому пришлось вытаскивать, зашивать и перевязывать.
— Понимаю теперь, почему таким не принято хвастаться…
Сделав несколько шагов к кромке воды, она обхватила себя руками и потрогала воду кончиками пальцев.
— Ты же хотела искупаться? — спросил, когда она отступила назад.
— Холодно.
Тихо хмыкнув, я поднялся и подошел ближе, вставая за ее спиной. Илона надела тонкое платье бледно-желтого цвета и, если честно, этот цвет совсем не подходил ее коже. На шее болтались завязки и когда я потянул одну из них, она вздрогнула.
— Что ты делаешь? — резко развернулась, подхватывая бретельки, но я отвел ее руки в стороны.
— Давай искупаемся, — просто предложил я.
Она позволила снять одежду через голову и бросить ее на камень, одиноко торчащий из песка. Задрожала — я заметил это, когда шагнул к ней еще ближе.
— Тимур, вода холодная, — пролепетала Романова, с опаской изучая мое лицо.
— Тебе так кажется.
— Волны большие, — продолжила упираться она.
— Я тебя подержу.
— Скорее ты меня утопишь, — съязвила, сощурившись, но не двигаясь с места.
Я улыбнулся. Да, улыбнулся и покачал головой, обнимая ее за талию и притягивая к себе. Наклонившись, я вдохнул запах моря и песка и капельку ее аромата — ромашек и чего-то сладкого. А дальше… Просто действовал по наитию.
Мои губы опустились, и ее рот тут же открылся, впуская меня. Я не хотел быть жадным, просто хотел ее отвлечь, но когда она выдохнула не смог удержаться. Прижимая к себе, я оторвал ее от песка и перехватил одной рукой бедро, улыбнувшись, когда Илона поняла намек и обвила меня ногами.
Сделав первый шаг в воду, поморщился, но тут же забыл обо всем на свете, потому что ее губы продолжали касаться моих, или мои ее — уже не разобрать. Широко шагая, я все глубже погружался в воду: по щиколотку, по колено, чуть выше колена, до середины бедра…
— Тимур! — взвизгнула Илона, отстранившись.
Рассмеявшись, я остановился. Романова дрожала в моих руках и вцепилась в меня мёртвой хваткой, прижимаясь так тесно, что мне стало больно. Она уткнулась носом мне в шею и пронзительно завизжала, когда набежавшая волна подняла воду, и та коснулась ее бедер.
— Тише ты, а то оглохну на второе ухо, — проворчал я.
— Скотина ты, Агеев. Ненавижу тебя. — стукнув меня кулаком по спине, Илонка подняла голову и гневно сверкнула глазами, — Кто же так делает?
— Я.
Она возмущенно открыла рот и засопела, видимо подбирая нелицеприятные эпитеты для моей персоны.
— Сейчас отпущу, — разжав руки, я громко захохотал, когда она, пискнув, вцепилась в мою шею и повисла на ней, продолжая держаться за меня и руками и ногами, как обезьянка.
— Нет, держи! Держи меня!
Если бы я мог, я бы согнулся пополам от смеха. Но я не мог — пришлось снова подхватить ее и держать, стоя в воде.
— Дальше пойдем? — спросил я, глядя как вдали собирается новый поток воды.
— Холодно, я замерзну.
— Да тебе просто привыкнуть надо.
— Нет, холодно. Неси обратно.
— А я говорю, привыкнешь. Не так уж холодно.
— Агеев, неси обратно, кому сказала.
— Сейчас отпущу, — снова пригрозил я, правда мои руки машинально сжали ее бедра сильнее.
— Шантажист хренов, — очередная волна прошлась по нам и Романова простонала, положив голову на мое плечо, — Ой, мамочки…
— Давай просто постоим немножко, — прошептал я, не надеясь, что она услышит за шумом ветра.
Закрыв глаза, я глубоко вдохнул соленый воздух и ощутил влагу на своем лице — брызги воды и пены.
— Так хорошо, — протянул задумчиво, ненадолго спрятав лицо в ее волосах, собранных в хвост и растрепанных порывами ветра, — Ты знаешь, когда я был маленьким мне всегда казалось, что Волга — это и есть море, — невольно улыбнулся, предаваясь детским воспоминаниям, — Когда родители впервые вывезли меня в Сочи на поезде, и отвели на настоящий пляж, как сейчас помню усыпанный мелкой-мелкой галькой, я по-настоящему влюбился. У моря особый запах — соли и воды. Ни с чем не спутаешь.
— Да…
Илона провела ладонями по моей спине и переместила их на затылок, перебирая волосы. Вздрогнула, когда волна снова поднялась и тут же расслабилась, когда вода отступила.
— Что сказал доктор? — наконец-то осмелился я задать вопрос, который витал в воздухе с того момента, как мы вышли из дома.
— Она не сможет выносить этого ребенка. Либо выносит, но роды… Она рискует.
— Здоровьем? — уточнил, напрягаясь.
— Жизнью, Тимур. Жизнью. Врач говорит, что у нее плохая свертываемость крови. На самом деле очень плохая, ей нельзя делать кесарево. И если что-то пойдет не так… — всхлипнув, Илона подняла голову и посмотрела на меня полными слез глазами, — Мне страшно. Ей прямым текстом посоветовали прервать беременность сегодня. Она не хочет. Я не знаю, что делать, как ее убедить в том, что она совершает ошибку. Но еще хуже…
Запнувшись, Илона прикрыла глаза и покачала головой.
— Что еще?
— Я ее понимаю. Понимаю, почему она хочет родить, даже рискуя оставить ребенка без матери. Но я боюсь, что Игорю он не нужен так, как он нужен ей. Я боюсь, что Игорь от него откажется, если с ней что-то случится.
Отвернувшись, я посмотрел в сторону, обдумывая ее слова.
Да, я хорошо знаю Лазарева. И я знаю точно, что он никогда не откажется от Ольги — он помешался на ней, как полоумный. Но ребенок… Это нечто другое.
— Скажи, что я не права. Ты знаешь его столько лет, Тимур. Скажи мне, что я не права.
— Мне соврать? — сипло переспросил я, возвращая взгляд на ее лицо.
Девушка кивнула.
И я видел, как надежда в ее глазах разваливается на части, рассыпается на осколки, когда я соврал: