— Игорь в палате, — просипела, шмыгая носом, — А я тут вот. Жду.
— Я вижу. Давно началось?
— Часа два назад. Мы тут минут сорок всего, Игорь сумку с вещами не мог долго найти, а Оля не брала трубку…
— Все будет хорошо, — успокоил я, видя наливающиеся слезами глаза, — Иди сюда.
Странный порыв — успокоить, защитить, дать понять, что она не одна; что есть кто-то рядом. И странное чувство, когда Илонка прижалась ко мне, обнимая за талию и пряча лицо у меня в шее.
Сладко-горькое. Словно из другой жизни.
— Мне так страшно, Тимур. Так страшно…
— Все будет хорошо, — повторил, замечая, как над дверью палаты загорелась красная лампочка.
Или не будет…
За дверью послышалась возня; голоса, явно на повышенных тонах. Потянув на себя девушку, я отошел в сторону и посмотрел, как в палату бегут врачи — двое.
— Что происходит? — заорал Лазарев.
— На выход, — скомандовали ему новоприбывшие, — Операционная готова.
— Какая нахуй операционная? — голос друга не предвещал ничего хорошего, заставляя меня крепче сжать руки на завозившейся у груди Романовой.
На него никто не обращал внимания. Я только увидел, как его вытолкнули из палаты, а следом по полу загромыхали колеса.
Игорь простонал, глядя им вслед:
— Бл@ … — схватился за голову, присев на корточки, — Этого не может быть. Не может быть. Только не с нами, нет.
— Твою мать, — прошептал я, глядя на проносящихся мимо врачей и неестественно бледную Олю, без сознания лежащую на каталке.
Я заметил пятно крови, расползающееся по простыне, которой небрежно прикрыли тело девушки, прямо под большим животом. Заметила это и Илона — судорожно выдохнув: «Нет».
Снимая маску, в коридоре появилась невысокая женщина. Посмотрела на нас с Романовой и покачала головой:
— Кесарить будут. Ждите.
***
— Что ж так долго-то… — выдохнул я, сидя на скамейке у операционной.
Лазарев молчал. Только глядел невидящими глазами в одну точку, даже не моргая. Илона ходила туда-сюда, пряча заплаканные глаза, едва наши взгляды пересекались.
Есть в жизни такие минуты, которые ты с удовольствием стер бы из памяти. Это — был тот самый момент, потому что осознание беспомощности; того, что ты не можешь сделать ничего — ни-че-го, абсолютно — угнетает, разрушает изнутри.
У меня даже слов не было, чтобы как-то поддержать их. Просто не было.
Положив руку на плечо Лазареву, я вздохнул, когда он даже не шелохнулся. И продолжил ждать.
Тихий детский плач, донесшийся из палаты, заставил подскочить на ноги. В эту секунду друг поднял голову на дверь, моргнул один раз и снова вернулся в прежнее состояние зомби. Я чувствовал, что надвигается буря и закрыл глаза.
«Аллах, не за себя прошу»: мысленно обратился к тому, в чье существование, хоть слабо, но верил. «Помоги».
Илона подошла к двери, вцепившись в ткань своего свитера. Младенец по ту сторону продолжал жалобно плакать и на ее лице расцвела слабая улыбка.
— Артемка… — прошептала она.
Потекли слезы — крупные, как горошины. Повернувшись ко мне, она продолжала улыбаться и плакать.
Я же смотрел на Игоря, гадая, что происходит у него в голове, если крик сына не изменил на его лице ничего. Даже ни одна мышца ни дернулась.
Дверь операционной открылась и оттуда, в маленькой металлической кроватке вывезли ребенка. Санитарка, склонившаяся над новорожденным улыбнулась:
— Мальчик, — довольно сказала она, — Мы отвезем его в отделение новорожденных.
— А моя жена? — хрипло спросил Лазарев, даже не взглянув в их сторону.
— Возникли осложнения. Хирург старается, но врачи не Боги… Вы сможете навестить сына через час, когда его осмотрит педиатр.
Лазарев промолчал.
***
Глядя на крошечные кроватки, стоящие друг за другом, невольно улыбнулся. Илона стояла у одной из них, разглядывая племянника и что-то говорила медсестре. Я не сразу понял, что происходит, когда она потянулась вниз и бережно подняла ребенка, прижимая его к груди.
Так много слез я еще не видел. И сам ненароком смахнул одну, когда крошечная ручка обхватила ее палец, и младенец причмокнул губами.
Рядом, плечом к плечу, стоял Игорь. Смотрел на них с бесстрастным выражением на лице, напрягая меня с каждой секундой больше и больше.
— Ты не хочешь подержать его? — спросила Илона у моего друга — прочитал по губам — когда повернулась в нашу сторону.
Игорь молчал. Долго молчал. Невыносимо долго, так, что тишина в воздухе зазвенела.
— Игорь, посмотри, какой он хорошенький, — расслышал из-за стекла, — На тебя похож.
— Убери этого ублюдка! — как бешеный заорал Лазарев.
Младенец на руках Илоны захныкал, вместе с ним остальные, испугавшись громкого звука. Медсестра в ужасе уставилась на нас, а Романова отступила на шаг назад, прижимая к груди крошечное тельце. Схватив друга за шкирку, я оттащил его от окна и поволок по коридору, пока он завывал, пытаясь отцепить мою руку от своей шеи. Добравшись до двери, на которой висела табличка «Для персонала», я толкнул ее и впихнул туда Игоря.
Он сошел с ума. Свихнулся, потерял берега — иначе я не могу объяснить то, что он кинулся на меня с кулаками, издавая непонятные звуки — то ли рычание, то ли еще что. Пытаясь его удержать, я пару раз врезал ему по морде, стараясь бить «аккуратно, но сильно».
— Успокойся! Возьми себя в руки! — как заведенный талдычил я, но это не помогало.
С каждой минутой ожидания я терял друга, я понимал это. Когда Ольгу увезли в операционную в его глазах что-то вспыхнуло, а потом погасло. Я видел это. Видел, как он сломался. И в последний раз это закончилось тем, что он начал отстреливать людей, разъезжая по стране с винтовкой.
Ощущая его ярость, я не мог позволить, чтобы он в припадке навредил ребенку или Илоне. Или себе. Или еще кому-нибудь.
Лазарев налетел спиной на полку с полотенцами, когда я в очередной раз толкнул его. Снес каталку уборщицы и в воздухе запахло хлоркой и чистящими средствами.
— Успокойся, — ровны голосом проговорил, поднимая ладони в воздух, объявляя капитуляцию.
Взгляд Игоря начал медленно проясняться. Из носа текла кровь, скула опухла — мое «аккуратно, но сильно» не шибко мне удалось.
— Тебе нужно лед приложить, иначе Оля испугается, когда тебя увидит. Обычно мужья напиваются, пока жены рожают, и приносят с собой запах перегара, а не бланш под глазом, — улыбнувшись, все еще пристально наблюдал за его реакцией на мои слова.
Игорь, всхлипнув, обхватил голову руками, рухнул на колени — прямо в вонючую мыльную жижу — и завыл, как подранок. Дверь за моей спиной открылась, я зыркнул на медсестру и покачал головой.
— Лед принесите.
Девица удалилась, выполнив мою просьбу через полминуты. Опустившись перед Игорем на корточки, протянул ему пакет, и он плюхнул его на свою щеку.
— Все будет хорошо.
— Я не могу ее потерять, Тим, — судорожно прошептал Лазарев, — Не могу.
— Все будет хорошо, — твердил я.
— Ты не понимаешь. Ты не понимаешь и не поймешь, пока не встретишь такую.
— Все. Будет. Хорошо.
— Она — мое все, Тимур. Все. Она — моя. Когда она молчит, я знаю, о чем она думает. Я знаю, чего она хочет. И я хочу того же. Я чувствую ее запах еще до того, как она зайдет домой. Когда ей больно, мне больно. Она — моя, — хрипло повторял он, как заведенный, — Я не смогу без нее, просто не выживу. Я не свихнулся только потому, что ее встретил. Она моя.
— Игорь, у тебя только что родился сын. Здоровый, крепкий мальчик. Пацан, понимаешь? Твой. Сын.
— Он не нужен мне без нее, — рассеянно смотря перед собой прошептал Лазарев.
— Не говори так, даже не смей, — прорычал я, — Он — твой, точно так же, как она — твоя. Возьми себя в руки, мужик. Просто возьми себя в руки и иди в палату. Ты должен быть там, и ты должен держать его на руках, пока его мать немного подлатают.
— Я не могу. Не могу, — он поднял взгляд, глядя на меня затравленным зверем, — Ты можешь… Вы можете пока… Пока Оля в больнице. Пока все не… — запнувшись, сглотнул и снова уставился в пол, — Пока не прояснится.
Я должен сказать: «Нет». Аллах знает, я пытался проворочать языком и произнести эти три буквы. Но я не смог.
Сжав его плечо, дождался, когда Лазарь посмотрит на меня и медленно кивнул. Так же медленно поднялся на ноги и вышел из помещения, молясь, чтобы моя слабость не была роковой ошибкой. Молясь, чтобы это решение было временным.
И молясь, чтобы Ольга выжила.
Илона
Пять дней. Это много или мало? Пять дней ожидания, когда из отделения реанимации придет хоть какая-то весточка, кроме: «Состояние стабильно-тяжелое».
Артемку забирали вдвоем с Агеевым. Игорь так и не зашел к нему в палату, хотя я просила. Упрашивала, стоя на коленях в комнате ожидания, где он сидел сутками напролет. Умоляла прийти в себя и пойти к сыну, но он молчал. Лишь один раз обмолвился короткой фразой: «Я не уйду отсюда без нее».
Это страшно. Страшно видеть, как твоя семья рушится на глазах. Страшно понимать, что счастье, которое я испытала с первым криком Артема, не испытал никто кроме меня. Ни облегчения, ни слез радости — лишь гнетущая тишина и страх, вгрызающийся в кожу и кости.
Мальчик родился здоровым, несмотря на срок, но педиатр объяснил, что пара недель раньше не играют большого значения, главное вес и самостоятельное дыхание. Сейчас я смотрела на него, лежащего в кроватке, отчаянно сдерживая слезы.
Атрем захныкал, приоткрывая большие голубые глаза и сморщился перед тем, как громко заплакать. Взяв его на руки, я села на хозяйскую кровать и потянулась к бутылочке со смесью, предварительно подогретой минуту назад.
— Ну все, мой хороший, — шикая, погладила щечку соской и улыбнулась, когда он присосался к бутылочке, жадно поглощая содержимое, — Не плачь, маленький, а то мне тоже хочется плакать.
Первая ночь с племянником — не так я себе это представляла…
— Да уж, — выдохнула своим мыслям, — И что с тобой делать, Артемка? Я ведь даже колыбельных не знаю. Хороша у тебя тетка, да?