Ходя по темной комнате, я тихонько качала его, разглядывая двор за окном и комнату — стерильно чистую, холодную и пустую. За спиной послышались тяжелые шаги, чуть притихнувшие, когда я обернулась.
— Не засыпает, — прошептала Тимуру, снова отворачиваясь к окну.
— Дай мне.
Аккуратно передав ему мальчика, я сглотнула, отводя взгляд в окно — на ночное небо. Запахнула полы халата поплотнее — в последнее время было зябко. И не из-за температуры в помещениях.
— Ложись спать, — Агеев посмотрел на ребенка и усмехнулся, — Попробую укачать.
— Может… Может споешь? — тихо попросила, поворачиваясь к нему, — У тебя хорошо получается.
Усмехнувшись, Тим покачал головой. Постоял немного, а затем, отвернувшись, начал напевать знакомую мелодию.
Я нахмурилась, припоминая мотив, а потом невольно улыбнулась, когда он запел. Тихо-тихо, едва слышно, почти шепотом:
На холодной земле стоит город большой.
Там горят фонари, и машины гудят.
А над городом ночь, а над ночью луна,
И сегодня луна каплей крови красна.
— Дом стоит, свет горит. Из окна видна даль, — прошептала я, глядя на подъездную дорожку, припорошенную снегом, — Так откуда взялась — печаль…?
— И вроде жив и здоров; и вроде жить-не тужить, — Тимур глубоко вздохнул, усаживаясь на кровать, — Так откуда взялась — печаль?
— От Игоря новостей нет? — тихо спросила я, подходя ближе и опускаясь рядом.
— Не-ту, — нараспев ответил он, смотря на Артема, — Час назад созванивались.
— Как он?
— В раздрае, — вздохнул, посмотрев на меня исподлобья, — Мне тяжело его понять, но я… Не надо винить его за все это.
Я отодвинулась, подтягивая ноги к груди. Прислонив лоб к коленям, чуть покачнулась, когда Тим толкнул меня плечом:
— Все будет хорошо. Ольга — сильная, она справится.
Повернув голову, я вяло улыбнулась, увидев, как Агеев скорчил рожицу засыпающему ребенку.
— Страшненький такой, сморщенный весь, — усмехнулся в привычной манере, и посмотрел на меня исподлобья.
— Тьфу на тебя. Он красивый, — потянувшись к ребенку, я поправила пеленку и погладила щечку, — Зевает, смотри.
Тихо хмыкнув, Тимур подвинулся и лег на бок, устраивая Артема на подушке. Тот сонно моргнул, зевнул еще раз и медленно закрыл глаза, тихонько пропищав.
— Может тут его оставим? — прошептал Агеев, подперев голову рукой, — На кровати?
— А вдруг упадет?
— Ты с той стороны ложись, — снова покосившись на меня, Тим подавил зевок и невнятно пробормотал, — Зачем скакать всю ночь туда-сюда. Памперсы тут?
— Да, на тумбочке.
— Ну и чудненько. Ложись, поспи.
Усталость взяла свое; я даже поленилась вставать, просто переползла по кровати на другую половину. Легла на подушку, попытавшись сфокусировать взгляд на Тимуре, но ничего не вышло — едва моя голова коснулась прохладной мягкой поверхности, веки сами собой закрылись.
— Спи, хатын кыз, — послышалось в полудреме, вместе с шорохом одеяла, которым заботливые руки накрыли по самый подбородок, — Минем фәрештә.[1]
[1] Мой ангел (тат.)
Глава 24
Раньше у нас было время
Теперь у нас есть дела:
Доказывать, что сильный жрёт слабых,
Доказывать, что сажа бела…
Мы все потеряли что-то
На этой безумной войне
Кстати, где твои крылья,
Которые нравились мне?
Лазарь, наши дни
Глядя на медленно поднимающийся шлагбаум, я моргнул, когда крупная снежинка приземлилась на лобовое стекло. Медленно тронулся с места, скрипнув зубами, едва в конце улицы показался темный особняк.
Подъездная дорожка была припорошена крупным, хрустящим снегом. Мои шаги заскрипели; под тонкую подошву туфель мгновенно пробрался холод, пока я шагал к дому.
Моему дому.
В холле правила тишина — оглушающая; темнота — ослепляющая. Я остановился у лестницы, заглянув в кухню и вздохнул, поднимаясь по ступенькам.
Комната, в которой недавно поселилась Романова, пустовала. Я нашел ее в спальне, свернувшуюся калачиком и тихо сопящую в подушку. Поразительно, как похожи они с Олей — и сердце неприятно кольнуло от того, что в нашей постели была другая женщина.
Встав на пороге, увидел у окна детскую кроватку, что собственноручно собирал несколько недель назад. Тогда Илона посетовала на то, что это дурная примета — как в воду глядела. Знать бы наперед, что ждет там, впереди, но не дано.
Не знаем. Так и живем, оглушаемые ничего не предвещающим. Как обухом по голове, или серпом по одному месту.
Больно невыносимо.
Из кроватки донеслось тихое попискивание. Я замер, не решаясь подойти, но потом, по шажочку, добрался до колыбели. Поначалу не смотрел вниз, только в окно — на двор и кусты, с облетевшей еще осенью листвой. В носу фантомно защипало запахом роз — игры разума, как любила говорить Оля.
Тихое кряхтенье привлекло мое внимание и, сделав глубокий вдох, я опустил голову. Взгляд уткнулся сначала в пеленку нежно-голубого цвета, а затем, медленно пропутешествовав, нашел детское лицо.
Склонившись над кроваткой, я облокотился о бортик и с прищуром изучал младенца, ища в нем что-то. Хоть что-то.
Но ничего не было. Абсолютно ни-че-го.
Наверное, я должен чувствовать себя последним уродом, но я, глядя на мальчика, не чувствовал ничего.
А потом он открыл глаза. И я увидел.
Увидел в них все то, что видел в глазах жены. Все оттенки серебра, только серебро это обрамляло не привычный мне светло-зеленый нефрит, а другой камень, голубой, кристально-чистый.
Опустив руку, положил ее на маленькую грудь, поражаясь, какая большая у меня ладонь — могу сломать ребра одним движением. А под ней быстро бьется сердце — так быстро, что мое собственное пустилось галопом, в унисон.
Крошечные ручки беспорядочно задергались. До тех пор, пока обе не опустились на мое запястье, сжимая с силой, не свойственной новорожденному младенцу. Завозившись, ребенок тихо захныкал, словно прочитав мои недобрые мысли — ведь правда могу всего лишь немного надавить. Я сжал пальцами мягкую пеленку, и попытался поднять руку, но он держал крепко, очень крепко.
— А ты сильный, да? — прошептал, хмурясь, — Сильный и, судя по всему, смелый. Как твоя мать.
Глаза зажгло, а потом и вовсе все — белые резные бортики, цветастая пеленка, простынь с каким-то узором из ромашек — поплыло, размылось. Понял, что плачу только тогда, когда на мою кожу упала слеза, следом за ней вторая, третья. Капли стекали прямо на детские ручки, оставляя за собой тонкий влажный след.
— Ты знаешь, что отобрал ее у меня? — прохрипел я, давясь слезами над ребенком, которого хотел бы ненавидеть, — Ты знаешь это?
Хотел бы не ждать, не знать о его существовании. Хотел бы, чтобы его никогда не появлялось на этом свете; в моем доме; в нашем доме. Хотел бы…
— Ты знаешь, какими были ее первые слова, когда она очнулась? — отцепив руку, я вытер щеки, продолжая нависать над кроваткой, — Что с тобой? Твоя мама спросила: «Что с Артемом?». Представляешь? А я… — запнувшись, я положил щеку на бортик, — А мне даже нечего было сказать. Я даже не знаю, что с тобой, — выдохнув, я поправил пеленку и провел кончиком пальца по маленькому носику, — Ты забрал ее у меня. Потому что теперь, ей никто не нужен, кроме тебя.
Я хотел бы его ненавидеть. Честно. Хотел бы, чтобы его никогда не появлялось на этом свете, хотел бы…
Но я не могу.
Потому что в его глазах я вижу наше отражение.
Я вижу его.
— Я научусь… Научусь любить тебя, обещаю. Ради нее. Ради нас.
Потому что я знаю тебя.
Илона
Распахнув глаза, я с ужасом уставилась на кроватку и громко завопила:
— Артем!
Как-будто он мог бы мне ответить.
Подскакивая на ноги, судорожно заметалась по комнате, ища телефон. Паника захлестнула, когда я поняла, что проспала всю ночь, не просыпаясь — меня не разбудил голодный детский плач.
Ребенок пропал.
— Господи, Господи… — набирая номер Агеева, я сорвалась вниз, не понимая, как это могло произойти, — Артем, Артемка…
Длинные гудки в трубке отдавали безнадегой — слезы потекли по лицу, и я заскулила. Пробегая мимо кухни, без остановки пыталась дозвониться до Тимура, пока боковым зрением не заметила движение в гостиной.
— Игорь? — остановилась, как вкопанная, узнав высокую фигуру, стоящую у окна.
Лазарев обернулся, и я выдохнула — спящий мальчик лежал у него на руках, а сам хозяин дома уставился на меня, приподняв брови.
— Илонка, что случилось? — донеслось из трубки, которая, вместе с рукой сползла вниз и больше, кроме тревожных криков ничего не удавалось разобрать.
— Ты приехал? — прохрипела я.
— Оля очнулась, — коротко бросил Лазарев.
— Слава богу… — выдохнула, на секунду зажмурившись, — Что с ней? Все в порядке?
— Да, все в… Порядке. Относительно. Во всяком случае опасность миновала, — опустив взгляд на ребенка, он натянуто улыбнулся, — Я покормил его из бутылочки около часа назад, и он уснул, но положить в кроватку так и не получилось. Он сразу ворочается, кряхтит…
— Да, это звучит знакомо, — хмыкнув, я подошла к ним, — Ты хоть спал?
— Так, урывками, — протянув мне Артема, Игорь потер шею, — Хотел душ принять и опять в больницу.
— Отдохни немного, — сердце сжалось при виде темных кругов, залегших под глазами мужа сестры, — Оля поймет. Главное, что ей лучше.
— Угу, — промычал Игорь, — Агеев где? — выхватив у меня телефон, который по-прежнему сжимала в ладони, он хмуро посмотрел на экран.
— Не знаю, — пожала плечами.
Глубоко вздохнув, Лазарев набрал номер друга по памяти — только динамик тихо пищал, и отвернулся к окну.
— Привет. Я дома, ночью приехал, — пауза, — Да, пришла в себя. Ты сам-то где? — пауза, во время которой плечи мужчины заметно напряглись, а взгляд стал тяжелым, — Понял. Хорошо.
Повернувшись ко мне, Игорь протянул телефон и спрятал руки в карманы изрядно помятых брюк, которые, если не ошибаюсь, были на нем еще с прошлой недели.